и удержать. Теперь они оба уже стояли на вершине, и тем, кто был внизу, показалось, что Ириан каким-то немыслимым образом возвышается над Заклинателем, становясь высокой, точно башня. А потом меж ними в сгустившихся сумерках полыхнуло яркое пламя, блеснула золотисто-красная чешуя дракона, раскрылись огромные крылья… и все исчезло. На вершине опять стояли просто высокая женщина и высокий мужчина, медленно склонявшийся перед нею, склонявшийся до самой земли и потом на эту землю упавший…

Первым обрел способность двигаться и говорить Мастер Травник, который бросился к ним и опустился перед Торионом на колени.

– Господин мой, – окликнул он его, – друг мой!

Но под серым плащом волшебника руки его нащупали лишь груду одежды, кучку старых сухих костей и обломки белого посоха.

– Так-то оно лучше, Торион, – пробормотал Травник, но он плакал.

Старый Ономатет вышел вперед и спросил у высокой женщины, что по-прежнему молча стояла на вершине Холма:

– Кто ты?

– Своего второго имени я пока не знаю, – отвечала она ему на том языке, который должны знать волшебники и который является родным для драконов, – на Языке Созидания. И, ничего более не прибавив, она повернулась, словно собираясь подняться еще выше, над вершиной Холма.

– Ириан, – окликнул ее тогда Азвер-Путеводитель, – скажи: ты к нам еще вернешься?

Она резко остановилась и позволила ему подойти к ней совсем близко.

– Вернусь, если ты позовешь меня, – сказала она и в прощальном жесте коснулась его руки. И он, охнув, затаил дыхание.

– Куда ты теперь направишься? – спросил он.

– К тем, кто наречет меня подлинным именем – но в огне, а не в воде! Туда, где мой народ!

– Значит, на запад… – прошептал Азвер.

– На самый далекий запад, – поправила его она.

И, отвернувшись от него и от всех остальных, пошла навстречу темнеющим небесам. И чем дальше, казалось, она от них отступает, тем лучше видели они бока ящера, покрытые золотистой чешуей, точно кольчугой, шипастый, свивающийся в кольца хвост, когтистые лапы, яркое пламя, вырывавшееся из пасти… Уже почти оторвавшись от земли, Ириан еще несколько мгновений помедлила, неторопливо поворачивая свою продолговатую драконью голову, и оглядела весь остров Рок, долее всего задержав свой взгляд на Имманентной Роще, во тьме казавшейся всего лишь темным пятном. Затем со звоном, точно встряхнули сразу несколько листов бронзы, раскрылись огромные крылья, и дракон взмыл в небо, сделал круг над Холмом и полетел прочь.

Завиток пламени, облачко дыма – вот и все, что осталось в вечернем небе.

Азвер-Путеводитель стоял неподвижно, зажав левой рукой правую, обожженную прощальным прикосновением Ириан, и смотрел вниз, на стоявших в молчании у подножия Холма людей, которые не сводили глаз с небес, где только что исчез дракон.

– Ну что ж, друзья мои, – промолвил он, – как нам быть теперь?

Ему сумел ответить только Мастер Привратник:

– Я думаю, для начала нам следует пойти в Большой Дом и настежь распахнуть его двери.

Послесловие

Для меня и моих издателей было бы гораздо проще, если бы пятая книга о Земноморье оказалась романом, но в роман она так и не превратилась. Иной раз отдельные элементы той или иной книги попросту не желают объединяться, дабы составить некую общую историю, поскольку они по природе своей несопоставимы. У каждого из них свой путь и разные места назначения – у одного назад сквозь века, у другого в Хавнор, у третьего, возможно, на остров Семел… Я не сумела бы написать последний роман о Земноморье, не побывав на тех островах и в тех временах, которые мне до сих пор исследовать не удавалось. Истории сказителей, как и научные теории, тоже ведь можно назвать исследованиями, ибо это попытки проникнуть в глубины той огромной пропасти, что лежит между Знанием и полузнанием. И когда через эту пропасть пытаются перебросить мостик – подобно тому, как паучиха отправляет в полет первую тонкую якорную паутинку и устремляется вслед за ней, не зная точно, где приземлится, но все же полностью этой паутинке доверяя, – не всегда понятно, чем эта затея закончится.

Из всех музыкальных произведений я больше всего люблю неуверенное начало последней части последней симфонии Бетховена, когда он как бы начинает некую тему и тут же ее бросает, повторит одну фразу и остановится и так, оставляя пропуски, продвигается дальше, ощупью исследуя новый путь, а в итоге взрывается отчаянием в словах: «Ох, друзья мои, все по-прежнему неправильно!»[7] Но потом все эти разрозненные куски начинают постепенно соединяться, и возникает мост, достигающий противоположного края пропасти.

Когда в 2001 году были опубликованы «Сказания Земноморья», я написала к этой книге предисловие, которое начинается так:

«Завершая роман „Техану“, свою четвертую книгу о Земноморье, я почувствовала, что действие ее происходит здесь и сейчас. И как это случается и реальном мире, я совершенно не могла представить себе, что же будет дальше. Я могла догадываться, предполагать, опасаться, надеяться, но я НЕ ЗНАЛА.

Итак, будучи не в состоянии продолжать рассказывать историю жизни Техану (потому что эта жизнь еще не завершилась) и считая – что было довольно глупо с моей стороны, – что любовная история Геда и Тенар достигла того момента, после которого обычно живут „долго и счастливо“, я и дала роману „Техану“ подзаголовок: „Последнее из сказаний о Земноморье“.

О, как я была глупа, как глупы порой бывают писатели! Понятие „здесь и сейчас“ ведь очень подвижно. Даже в пределах одной истории, одного сна, одного „когда-то давным-давно“. Это понятие никогда не имеет точного значения „тогда-то“.

Лет через семь или восемь после выхода в свет „Техану“ меня попросили написать еще одну историю о Земноморье. И стоило мне лишь взглянуть на знакомые некогда очертания островов и Пределов, как я поняла: пока я о Земноморье даже не думала, там постоянно что-то происходило, и теперь самое время вернуться туда и выяснить, что же там творится СЕЙЧАС».

Чтобы для меня самой вся история Земноморья обрела вес и смысл, чтобы я смогла довести ее до конца, чтобы я смогла построить этот мост и с его помощью соединить края разверстой пропасти, мне необходимо было не только выяснить, что происходит на островах в настоящий момент, но и, вернувшись по временной оси назад, понять, в какой момент и почему что-то там пошло неправильно. Почему мудрое учение о всемирном Равновесии стало само по себе все сильнее терять равновесие?

Люди, которые живут, с головой погрузившись в электронные средства связи и существуя исключительно в настоящем времени, прошлым, возможно, совсем не