под тот узел и под тот берег, и купить её тут заново было не на что.

Озерова пересчитала остаток к вечеру третьего.

Расписание, которое она переписывала в августе под ток, которого не надо экономить, годилось теперь только на растопку. Она принесла другое, переписанное под город: короче сеансы, реже окна, глубже молчание — и главное, с правом менять точку и час без запроса, потому что в городе точку не выбирают, а теряют, и запрашивать разрешение будет уже неоткуда и некогда.

Воронин прочёл и утвердил молча.

Потом вписал это право в распоряжение по части — не как исключение для неё, а как порядок, и без единого слова о том, что в августе она уже сделала так без спроса и он тогда промолчал.

Квитанция за двадцать третье пришла шестого.

Она пришла с номером не той передачи — той, что уходила пятого, короткой и пустой. За двадцать две минуты под наведённым пеленгом не стояло ничего.

Воронин сверил номера дважды, потом сверил в третий раз по аппаратному журналу, и убрал листок в сумку, к ориентировке, потому что делать с ним больше было нечего.

К седьмому место, откуда били по створу, он взял второй раз — с берега, по той же вилке, — и второй промер лёг ближе первого. Это меняло не настроение, а числа: расстояние, от которого он считал ходки и сроки, стало другим, а все прежние расчёты — вчерашними. Переприёмы на юг, и без того длинные, теперь шли с батарей, и каждая минута молчания Третьяка стоила дороже, чем неделю назад.

Кондратьев пришёл следующей ночью и привёз два срезанных места.

Часть работала в городе неполной пять суток, и эти пять суток были оплачены не сроком, а остатком: то, что Озерова считала третьего на неделю, к восьмому стояло на три ночи.

Гридин в эту ночь держал конец троса на пристани — левой. Правой он его не брал и ничего про это не сказал.

Восьмого Серов пришёл во второй раз и принёс схему города.

Она была своя, рабочая, потёртая на сгибах и подклеенная с изнанки, и перечёркнуто на ней было мало: три квартала на севере да полоса вдоль путей. Всё остальное стояло неперечёркнутым — и не потому, что там было тихо, а потому, что подтверждений с двух точек не набралось ни на один участок, ни у кого, за две недели.

— Держите у себя, — сказал Серов. — Мне носить некогда.

Воронин взял её в руки, и это была первая за всё лето вещь, которая пришла к части, а не ушла от неё.

— Задача на неделю: подтверждать. По два наблюдения на квадрат, откуда бы вы их ни взяли.

— Возьму.

— И вот что. — Серов уже поднимался и говорил в сторону выхода, коротко, как договаривают на ходу. — Вас сюда завели по задаче. Кто вас отсюда выведет, в предписании не написано. Я смотрел.

Он ушёл, а Воронин остался сидеть над схемой, на которой было перечёркнуто мало.

Ходка сюда давалась по задаче. Ходки обратно в бумагах не значилось.

Глава 14

«Этажи»

Чужая артиллерия начала работать до света и работала по кварталам, до которых части не было никакого дела.

Прервать это было нельзя, уйти от этого было некуда, и участия оно не требовало. Часть в этот час не делала ничего.

Воронин по своим часам отметил не час, а сколько это шло.

За четверо суток до этого утра сделано было следующее. Одиннадцать ходок по кварталам со схемы. Первые наблюдения на девять квадратов. Три квадрата пришлось бросить, не дойдя: там уже работали, и работали не они.

Вторых точек — ни одной.

Второй промерщик, на котором стояло всё летнее ремесло, в городе не ставился: к тому часу, когда второй дойдёт, мерить будет нечего.

Ток кончился в ночь на двенадцатое. Не постепенно, а как кончается всё считанное: по расписанию.

Два места, довезённые Кондратьевым, Озерова считала на три ночи, и три ночи прошли. Осталось на приём — короткими окнами, по её расписанию. На передачу не осталось.

Передач у части не было восьмые сутки.

Значит, бумага пойдёт руками. Донесение вынесет человек, на левый берег, и уйдёт оно с чужого узла.

А место в обратной очереди даётся телом, не бумагой. Это он выучил на переправе и записал.

Юг отрезало первым. Переприёмы через мощный узел шли с батарей и дорожали всё лето; теперь их не было вовсе, и молчание Третьяка стоило уже не тревоги, а ходки.

Утром тринадцатого Воронин заполнял свой же бланк за минувшие сутки.

Бланк он написал сам третьего, первым утром в городе. Графа «ходка» в нём стояла. Обратной графы не стояло.

В своём бланке обратной графы не было. Дописать её было некуда: бумага своя.

На воде он завёл такую графу сам — под номер судна и фамилию старшины. Не помогло это никому. Тут и заводить было нечего.

Против части в графе «число выходов» стоял один. Он шёл через воду.

К девяти в штольню привели человека. Привели свои, с пристани, потому что девать его было некуда.

Он вывел своих раненых из квартала подвалами и вышел там, где выхода снаружи не было видно. Сержант, лет за тридцать, левое ухо стянуто ожогом, каска надета так, как надевают те, кто в ней спит.

— Сколько выходов? — спросил Воронин.

Не кто он и не откуда.

— В том доме — три. Два с торцов, третий в котельную, и его с улицы не видать. — Сержант присел у стены и провёл по кладке костяшками, снизу вверх. — А эта в полкирпича. Тут не пойдём.

— Фамилия?

— Костров. Василий Ефимович.

О домах он говорил не углами и не сторонами. Он называл их тем, что в них когда-то стояло и куда оно шло. Воронин не стал ни поправлять, ни переводить.

Объект, на который часть готовилась двое суток, был отставлен в тот же час.

Выходов три. В дом не пошли.

Никто этого не отметил. Разбирать было нечего: работа не состоялась, и в бумаге против неё стоял прочерк. Две ночи подготовки ушли в этот прочерк целиком.

Кондратьев в этот день заговорил сверх доклада — впервые с конца июля.

— Товарищ капитан. Как штурмовой группе брать объект, я знаю. Учили.

— Знаю, что учили.

— Только там объект — дзот. Амбразура, вход, перекрытие. —