Воронин пошёл отбивать.

Разговор был короткий, при свидетелях, с командиром, которому нужны были люди сегодня и который был в своём праве.

— У вас двенадцать душ и рация. У меня рубеж и рота из писарей.

— У меня приказ на работу по городу.

— У меня город за спиной.

— Часть не затыкает. Часть считает и доносит.

Он проговорил это без нажима и не повысил голоса, и потом ещё раз, в бумагу, теми же словами — потому что сказанное вслух в этом августе не стоило ничего, а написанное можно было предъявить.

Обоих оставили. Приписку не сняли, и это значило, что через неделю за ними придут снова и второй раз отбить будет нечем.

Двадцать девятого Гридину дали работу по ремеслу — мелкую, чужую и не свою по должности: на съезде к переправе сросшийся кое-как провод не держал, а по этому проводу шла очерёдность посадки, то есть порядок, в котором люди попадали на тот берег.

Кулак у Гридина был. Щепоти не было.

С первого раза не вышло. Со второго не вышло.

— Два, — сказал Воронин.

— Считайте, командир. Я просил.

С третьего вышло.

Воронин сказал: три.

Тридцатого он узнал про Озерову.

Не от неё. Из аппаратного журнала, куда полез сверять расписание за двадцать третье.

Двадцать третьего она держала передачу двадцать две минуты — с прежней точки, под тем самым пеленгом, который был наведён сюда и стоял за рекой до конца месяца.

Расписание на тот день было переписано её рукой заранее, и вторая точка была собрана за сутки до того, на случай, если первую накроют, и в журнале это стояло в двух местах — в её графе и в отметке Лыкова.

Она не спросила разрешения. Она посчитала и сделала.

Воронин закрыл журнал.

Он ничего ей не сказал — ни тогда, ни после. Сказать было нечего: она сработала по его же правилу, только правило это он писал для себя.

Двадцать третьего цифру со слов дал счетовод на донской переправе — тот, у которого должность и есть число.

Тридцатого он пришёл за той же цифрой на пристань большой реки. Дал её другой человек, по другому журналу, и вышла она другая.

Свести их было не по кому: они были с разных рек, и про первого спрашивать стало не у кого. Воронин записал обе и пометил, от кого какая, и на этом закрыл вопрос.

Нефть с прибрежных хранилищ шла по воде третьи сутки.

Она делала с воздухом то, чего он прежде не видел: тяга шла вниз, дым стелился по самому урезу и не поднимался, и створ, по которому переправлялись, пришлось сместить, потому что в дыму его не было видно, а в чистом месте по нему било.

Городской водопровод не работал с двадцать третьего, и тушить было нечем при реке в двухстах шагах — не от растерянности, а оттого, что вода в трубах и вода в реке в этом деле не одно и то же.

Он записал и это — не для донесения, а для себя, в тот же счёт на последнем листе, где с июля стояли две строки необъяснённого.

Про группу Третьяка распоряжение он отдал двадцать седьмого: отход и сбор, срок и точка, переприёмом через мощный узел Центра, потому что прямой связи с югом не было и быть не могло. Дошло оно или не дошло, часть не знала и узнать не могла.

За неделю Воронин один раз вспомнил, что в балке было сказано: днём лежим, хоть бы горело.

Он вспомнил это и не сказал вслух.

В ночь на тридцать первое ушли на левый берег. Без огня, без груза, двумя ходками.

* * *

Тридцать первого пришло предписание.

В нём стояло, что подразделение переходит к работе по городу и поступает в оперативное подчинение по месту, и в казённой строке стояло имя города — впервые за всё, что Воронин написал и прочёл с июня. Написал его не он.

Он положил предписание на ящик и достал из полевой сумки июньский лист — тот самый, первый, с которого началось это лето и за который он в июне расписался под собственной головой.

Направление: юг. Рубеж: Дон от Воронежа до междуречья, с узлом на волжском берегу. Срок: последняя неделя июня с допуском.

Он сверил лист с предписанием, строку за строкой, как сверяют две ведомости на одно имущество, и разница вышла в ноль: сошлось направление, сошёлся рубеж, сошёлся узел, и срок сошёлся в то самое число, и допуск не понадобился.

В июньском листе не стояло второго — того, что он тогда знал и не написал: что рубеж не удержат и что от Дона откатятся до большой реки. Теперь это можно было писать свободно и без всякой опасности, потому что это была не догадка, а сводка, и в августе это писали все.

Он взял перо, чтобы расписаться на предписании, и поставил под подписью июньское число — то, которое стояло на листе, лежавшем рядом.

Заметил. Зачеркнул. Написал августовское.

Фамилию он поставил в один приём, как ставил её с прошлой осени: рука за этот день не переучилась.

Оставалась ориентировка.

По всякой добытой бумаге полагалось решение, и решение он принял: наверх она не идёт.

Причина была простая и проверялась в две строки: в бумаге стояло, что немец ищет эту группу по ремеслу и по приметам командира, а лечь эта бумага могла только под его фамилией — рядом с отозванным в июне, но так и не разъяснённым запросом о прохождении службы Рябова с марта по ноябрь сорок первого. И первое, что сделали бы свои, получив её, — стали бы выяснять не то, откуда немец знает, а то, откуда про это знает он.

Ориентировка прикрывала часть ровно до тех пор, пока лежала в сумке, и переставала прикрывать в ту минуту, когда уходила по инстанции. Он убрал её обратно, под клапан, к сложенному вчетверо листу с двумя словами.

Распоряжение по части на вход он отдал вечером, вслух и при всех, и первым пунктом отменил то, за что было заплачено дороже всего.

— Цифру со слов теперь берём. С пометкой: со слов, и чья фамилия. Двойной промер — где успеваем.

Возражений он не ждал и не получил, и Кондратьев, который летом спорил из-за этого самого правила и однажды принял его на себя как службу, на этот раз не сказал