следом стакана на потертой желтой обложке, привлекла мое внимание. На первой странице – дарственная надпись шариковой ручкой. В книгу был вложен конверт. Внутри – письмо, сложенный вчетверо листок из школьной тетрадки. Я провел по нему рукой, погладил, как живое существо. И вдруг из глаз посыпались искры, я упал – анубис ударил меня прикладом. Я был так поглощен книгой, что не заметил, как он подошел. Он закричал на меня, хотел, чтобы я продолжал работу. Я поднялся и нетвердой походкой потянулся за другим узником, который тоже вез тачку, наполненную книгами.

Книги жгли в печи, как заблудшие души. Вслед за другим узником я прошел через зал библиотеки, где играл оркестр смерти, и оказался в тоннеле, похожем на предыдущий, в хвосте очереди, ведущей к печи, в которой жгли книги. По краю тоннеля здесь тоже проходили рельсы, по ним ездила вагонетка. Рядом с очередью узников, толкающих тачки, груженные книгами, стояла другая, ведущая к закрытой двери. У узников из этой очереди не было тачек – они просто стояли в своих полосатых робах. Многие изможденные, настоящие скелеты, обтянутые кожей. Их поддерживали стоящие рядом, не давая упасть. Другие были низкорослыми или, напротив, слишком высокими. Бравурная музыка военного марша, растворяясь в горьком чаде, окутывала эти тени темной пеленой.

Я повернул голову и увидел… блондина с веревкой на шее! Он стоял рядом со мной, но в той, другой очереди. Его образ ассоциировался у меня с поездом, Маб, единственным светлым пятном в этом аду. Я обрадовался ему, как родному. И эта радость встряхнула меня, словно пробуждая.

– Здорово, бро! Ты как тут? – вскричал я. – А как же васильковые поля, венки и ангелы на крышах храмов?

Он вскинул бровь и посмотрел свысока, словно вытянул в этой жизни счастливый билет и был как минимум комендантом анубисов, а не стоял в весьма подозрительной очереди.

– Там еще хуже.

– Куда стоишь? – спросил я.

– На дезинфекцию.

– Вас сожгут там! Слушай сюда, – быстро заговорил я, от волнения переходя на лексикон консьержки Восьмиэтажки. – Печи стоят во всех домах Демонополиса, есть и тут. В них жгут людей, заблудшие души.

– Неважно, – пожал плечами блондин.

– То есть как это – неважно? Это живые люди, души живых людей.

– На этот этаж помешают убийц и тиранов, работников лагерей смерти, врачей, которые проводили опыты на людях. По ошибке забрели сюда немногие. Ты и я, например. Впрочем, насчет тебя я не уверен, – надменно заметил он.

– Это души живых людей. И тебе их совсем не жаль?

– Нет.

– Тебя ведь тоже сожгут!

– Мне это безразлично.

– Я помогу тебе, – решил я.

Блондин коснулся шеи.

– Меня тянет веревка. Спаси его.

И его рука легла на плечо стоящего рядом мальчика лет десяти. Скошенный затылок, широко расставленные, как у инопланетянина, глаза-щелочки, с кончика рта по подбородку тянулась слюна. Мальчик прижимал руку с короткими пальцами к груди и улыбался. У него был синдром Дауна. Я подумал об адских печах, в которые бросят меня чертовы фашисты за непослушание. Ад у каждого свой. У меня своя Голгофа, у надменного блондина с веревкой на шее – своя, а у этого мальчика – своя. Кто знает, почему он вообще оказался в этой очереди, на этаже убийц, диктаторов. По ошибке? Или сам работал надзирателем в лагере смерти, а может, и еще похуже? К прямоугольнику двери тянулась очередь из не таких как все: слишком высоких, или низкорослых, или с глазами-щелочками, как у инопланетянина. Я достал из-за пазухи кристалл.

– Бери меня за руку, – велел я мальчику. – Есть идея.

Тот лишь засмеялся, не понял. Я взял его теневую ладошку с обветренной кожей в свою руку.

Не сумел узреть меня сейчас.

Ни в ночи, ни в море-океяне,

Ни в светлице.

Чтобы был я, как в тумане.

Невидим.

Мы возвращались. Шли мимо очередей из теней, мимо колонн, чеканивших шаг в такт военному маршу оркестра смерти, мимо анубисов с автоматами, мимо полок с книгами, которые сжигали, предавая забвению. Шли и оставались незамеченными. Мой взгляд упал на корешок одной из книг на тех полках. Я смог прочитать название! Я снова мог читать, даже без всякого демонского смартфона! Тогда я понял, что, даже если попал в Ад, должен делать то, что должен. И все как-нибудь разрулится.

Когда мы пересекли красную черту таможни, полосатая роба исчезла. Я снова был в своих трениках и майке с Риком и Морти, а мальчик так и остался в робе, только не в полосатой – теперь она походила на больничную пижаму.

Я подвел его к коробке, в которую военные сбрасывали шинели, вытащил одну и накинул мальчику на плечи. В коробке что-то блеснуло – это был второй ключ.

Я спрятал ключ за пазуху и подтолкнул мальчика к очереди, намереваясь убрать кристалл.

– Ты должен взять его крест.

Рядом стоял мой знакомый блондин с веревкой на шее, но уже в шинели. С совершенно независимым видом.

В изумлении глядя на него, я снял с шеи мальчика медный крестик на простой веревочке и сунул за пазуху.

– Решил дать себе еще один шанс. Помоги мне, друг. – В глазах блондина впервые с момента нашего знакомства застыла мольба. – Найди мандрагору. Она где-то в Восьмиэтажке. Выкопай ее корень. Тогда у меня будет шанс родиться снова, а у тебя – ключ от следующего этажа. Прощай!

Он положил руку на плечо мальчика, и они слились с серыми шинелями очереди военных.

– Крест за пазухой не носят, – услышал я в своей голове голос Маб, как мне показалось, немного грустный. – Надевай на шею, раз взял.

И я надел медный крестик на веревочке.

Глава 8. Марик

Ночью ей снова приснился Артем. Он звонил ей из телефонной будки и говорил:

– Мама, я заблудился!

Артем умер полгода назад, и с тех пор Аглая Ивановна видела один и тот же сон. Каждую неделю, а может, и чаще.

На стене висел ковер, к которому булавкой было приколото черно-белое фото сына. Аглае Ивановне казалось, что со временем оно потемнело. Она долго смотрела на карточку, потом, кряхтя, уселась, спустив ноги с кровати, и заплакала.

– Так, сказал бедняк, сел на печку и заплакал. Надо вставать. Все!

Она с силой стерла слезы. Надела байковый халат, простые чулки времен СССР, сунула ноги в тапки и пошла на кухню.

На стене висел отрывной календарь. 26 марта 2014 года. Восход солнца, заход. Аглая