передвигал отяжелевшими ногами, как будто шел под водой, и плакал. Впервые с момента высадки в порту. Почему мне так тяжело? Кто этот человек? Я не помнил.

За дверью оказался переговорный пункт. Телефонные автоматы стояли в ряд и были пронумерованы. В одной из будок горел свет. Человека нигде не было, он исчез, словно растаял в воздухе. То ли из-за того, что я не мог его найти, то ли из-за чего-то еще, но мне стало совершенно невыносимо. Я повалился на колени на кафельный пол переговорного пункта, перед глазами возникло заклеенное окно с разбитым стеклом. Это показалось спасением, мне хотелось броситься в окно, но пришло другое виде́ние. Большой город, но не Демонополис, хотя и похож. По широкой улице проносятся машины, виднеется здание Почтамта. На высоких ступенях стоит девушка в легких туфельках. Ледяной ветер развевает светлые волосы, она замерзла, нос покраснел, но она не уходит, все ждет чего-то. Я поднялся с колен и твердо произнес:

– Я должен вернуться.

Я вошел в телефонную будку, ту, где горел свет, и наконец дал волю слезам. Рыдая, я снял трубку с рычага телефона с диском посередине и сказал в нее:

– Мама, я заблудился!

На том конце провода царила тишина, но вдруг я услышал голос Маб:

– Вытри слезы, милый. Возьми цветок в левую руку. Ты еще помнишь слова?

Не сумел узреть меня сейчас.

Ни в ночи, ни в море-океяне,

Ни в светлице.

Чтобы был я, как в тумане.

Невидим.

Я взял кристалл в левую руку и побрел по лабиринту узких темных коридоров. Возможно, где-то там я найду ключ. По дороге встречались анубисы, которые не обращали на меня ровно никакого внимания, ведь я был «невидим», как гласило заклинание. «Аноним-невидим», – подумал я и улыбнулся. Стало легче.

Я прошел еще немного и уперся в открытый дверной проем. Стараясь не издавать ни звука, я вошел туда и оказался в комнатушке без окон. Там чадила печь, похожая на буржуйку, с длинной трубой. В окошке, как и в моей руке, полыхал красный огонек. Громоздилась большая куча посылок, а рядом – еще одна, из писем, вытряхнутых из конвертов, порванных. Оскверненных. Одна из посылок была вскрыта, и я увидел в ней нечто, напоминающее каучуковую маску. Это было лицо – с прорезями для глаз, с губами, уголки которых подняты вверх, словно лицо вот-вот засмеется. Я замер от изумления. Анубис, сидящий возле печи, открыл дверцу и с безразличием швырнул вскрытую посылку с восхитительным лицом в печь. Он сделал это настолько буднично, что я чуть снова не разрыдался. Анубис поднялся, и я замер на месте, сжимая кристалл в руке. Он вышел из комнаты. На полу, возле печки, осталась забытая им пластиковая бутылка, знакомая мне со времен, когда я пробовал себя в профессии доставщика. Губы мгновенно пересохли, горло загорелось огнем. Горе тому, кто попробовал этого адского кваса! Я дернулся к бутылке, но рука замерла на полпути. Я вспомнил человека, раздавленного железным шаром в своей ячейке. Завод по производству кваса, обнесенный колючей проволокой с прожекторами по периметру. Трубу, из которой валит черный дым. Я развернулся и быстро вышел из комнаты. Никакого больше кваса.

– Мы видим призраков, – сказал парень, который все еще сидел за канцелярским столом. – Призраков тех, кого предали. И это самое мучительное. В этом главная засада этого места.

– Кто твой? – тихо спросил я.

Он обхватил себя руками и начал раскачиваться из стороны в сторону.

– Другая в том, что на этом этаже нет сочувствия. Кто посочувствует тому, у кого нет лица? Так уж повелось: не сочувствуешь ты – не сочувствуют тебе. Быть может, когда-нибудь, когда я получу чертову посылку…

Я опустил голову.

– Или письмо. Крошечное письмо. Или даже телеграмму из нескольких слов. Полковнику никто не пишет… Все дело в лице, – твердил он.

Он смотрел в заклеенное окно с разбитыми стеклами.

История Машули

Я был молод, полон сил, недавно окончил модный вуз и сорвал джекпот: получил работу мечты в импортной юридической конторе. Жизнь моя была размечена, как географическая карта мира, и строго определена населенными пунктами – разноцветными кружками напоминаний моего смартфона. Я работал сутками – в прямом смысле, – он усмехнулся. – Так, как будто уже умер и стал привидением. Однажды торчал в офисе до пяти утра, потом поехал домой, принял душ и снова вернулся на работу. Зато купил собственную двушку в доме с подземной парковкой. В кредит, но все-таки… Дом находился рядом с парком, а внизу река. Каждый день один час я посвящал спорту, потому что работа изнашивает, а свой «аватар» надо поддерживать в хорошем состоянии. В тот день я ехал на велосипеде вдоль берега. Посмотрел на часы, и тут, как черт из табакерки, выскочила девка с выпученными глазами. Я наехал на нее и вылетел из седла. Я, знаешь, в первый момент о велике подумал – горный, двадцать скоростей, со всеми наворотами. Смотрю, а она валяется, платье задрано, все ляжки наружу.

Я говорю:

– Куда вас несет, это же велосипедная дорожка.

А она:

– Там уточки.

Голубые глаза на детском лице, черные волосы до самой задницы. Задница, кстати, толстовата, на ее месте я бы пошел хотя бы на йогу.

– Идти можете? – спрашиваю я.

Она кивает. Платье грязное, мятое сзади. В общем, карабкаюсь я вверх по лестнице от набережной к парку, в одной руке – велосипед, в другой – толстая девка, и проклинаю себя за сраное джентльменство.

– Как тебя зовут? – спрашиваю.

– Машуля. У меня дома чай и пряники. Будем пить чай с пряниками.

Я говорю:

– Да у меня совещание с партнером. За опоздание руководство по головке не погладит, понимаете?

Она кивает.

– У меня дома чай и пряники. Будем пить чай с пряниками.

Я понял, что она странная.

Она жила в уродливой пятиэтажке. В квартире бардак: всюду тюбики с красками, деревянный мольберт у окна. И картины тоже странные. На одной нарисована цыганка в красной юбке с седыми волосами, заплетенными в косички. Цыганка сидела на телеге с оглоблями. На заднем плане – православный храм. Рядом с цыганкой прыгала маленькая девочка, тонкая и невесомая. И голубая, как вода. Внутри девочки плавали рыбки.

Я спрашиваю:

– Откуда такие странные образы?

Она смотрит, глаза выпучила, рот открыла.

Я понял, что она совершенно не в себе, и стал прощаться.

Лицо ее скривилось, и она всхлипнула:

– Больно.

Вскочила на ноги и стянула платье. Кровь бросилась