фальшивой, но в уголках губ играла усмешка. — Я просто... держу тебя.

Рука переместилась к внутренней стороне бедра, скользнула опасно близко к тому месту, где я всё ещё пульсировала от вчерашнего.

Желудок предательски заурчал — громко, неприлично громко в этой тишине, — и я замерла, смущённо прикусив губу.

Морикай застыл на секунду, а потом из его груди вырвался звук — низкий, раскатистый, который заставил меня вздрогнуть от неожиданности.

Смех.

Он смеялся. Искренне, свободно, без той горечи, что всегда окрашивала любую его усмешку.

— Голодная? — спросил он, и я услышала тепло в его голосе, почувствовала, как уголки его губ приподнялись там, где они всё ещё касались моего лба.

— Немного, — призналась я, и щёки горели так, что хотелось спрятаться.

Он хмыкнул, и рука на моей талии переместилась выше, провела по рёбрам, остановилась на боку.

Пауза, голос стал мягче:

— Твоё тело на пределе. Ему нужна еда. Много еды.

Я не возразила, потому что он был прав. Желудок снова заныл, напоминая о том, сколько времени прошло с последнего нормального приёма пищи.

— Хорошо, — вздохнула я. — Но сначала мне нужно... одеться.

Морикай сел плавно, и крыло, которое накрывало нас, отодвинулось, впустив прохладный воздух, заставивший меня вздрогнуть.

Он мгновенно заметил и протянул руку, помогая мне подняться.

— Я могу идти сама...

— Можешь, — согласился он, направляясь к выходу из грота. — Но будешь хромать, морщиться от боли и пытаться скрыть это от меня. А я не хочу смотреть, как тебе больно, когда могу помочь.

Тон не терпел возражений, и я сдалась, обвила руками его шею, прижалась ближе.

— Властный, — пробормотала я, но без злости.

— Только когда дело касается твоего благополучия, — парировал он, и в голосе была лёгкая усмешка.

Морикай опустил меня осторожно, придерживая, пока ноги не коснулись пола, и взял платье.

— Руки вверх, — приказал он мягко.

Я подняла руки, и он натянул платье через голову — плавно, заботливо, как одевают ребёнка.

Ткань скользнула по коже — мягкая, прохладная, пахнущая чем-то травяным. Платье было длинным, до щиколоток, с длинными рукавами и скромным вырезом. Цвета тёмно-зелёного мха на древних камнях.

Морикай поправил складки, разгладил ткань на плечах, потом руки опустились к шнуровке на груди — начал затягивать неспешно, методично, и каждое касание костяшек о кожу под тканью заставляло меня вздрагивать, посылало искры жара туда, где я всё ещё была чувствительной.

Взгляд медленно, оценивающе скользнул по мне, и серебро в его глазах потемнело.

— Хорошо сидит, — произнёс он тихо, и голос был хриплым. — Лучше, чем я ожидал.

Пауза. Его взгляд задержался на ткани, что облегала мою фигуру, потом поднялся к лицу.

— Зелёный — мой любимый цвет, — добавил он почти небрежно, будто между прочим, но в голосе было что-то глубже. — В моём краю, в Крылатых Пиках, когда приходят большие грозы... небо окрашивается именно в такой оттенок. Редкий. Дикий. Невероятный.

Он замолчал на мгновение, и что-то в его взгляде потемнело — воспоминание, тоска.

— Мы называли это «цветом бури». Считали знаком силы. Обещанием ветра, что поднимет нас выше облаков.

Его взгляд вернулся ко мне, и глаза вспыхнули ярче.

— А ты... — Голос сорвался, стал тише, почти благоговейным. — Ты — воплощение той бури. Силы, что я не чувствовал столетиями. Ярости, что не гаснет даже перед лицом смерти.

Он шагнул ближе, и ладонь поднялась, коснулась моей щеки — осторожно, будто боялся, что я исчезну.

— Если бы богиня гроз сошла на землю и приняла смертный облик... она была бы тобой, Верена. Прекрасной. Смертоносной. Неукротимой.

Голос сорвался на последнем слове, стал почти рычанием, и я почувствовала, как его тело напряглось, как крылья дёрнулись за спиной, словно готовые распахнуться и накрыть меня, спрятать от всего мира.

Дыхание застряло в горле. Сердце билось так громко, бешено, отчаянно, что я была уверена — он слышал каждый удар, чувствовал, как моя кровь пела в ответ на его слова, его близость.

Он видел во мне не слабую девушку, спасённую из огня.

Он видел бурю. Силу. Богиню.

И я хотела быть именно этим для него. Хотела так сильно, что это пугало.

— Спасибо, — прошептала я, и опустила взгляд, не в силах выдержать его интенсивность.

Он наклонился, поднял что-то ещё с пола — ленту, простую, серого цвета.

— Повернись, — попросил он.

Я послушалась, и он собрал мои волосы — осторожно, распутывая узлы, — и начал заплетать.

Движения были неожиданно умелыми, уверенными, и я замерла, чувствуя, как его руки скользят по прядям, касаются затылка, шеи, оставляют горящие следы.

— Ты... умеешь плести косы? — спросила я удивлённо.

— У меня была сестра, — ответил он тихо, и в голосе промелькнуло что-то болезненное. — Давно. Очень давно. Она любила, когда я заплетал ей волосы перед боем. Говорила, что это приносит удачу.

Горло сжалось от его слов, и я не смогла сдержать вопрос:

— Что с ней случилось?

Он замер, руки застыли в моих волосах, и несколько секунд молчал.

— Она превратилась в камень одной из первых, — произнёс он наконец, и голос был пустым и выжженным. — Ей не пришлось мучиться веками. Не пришлось смотреть, как все остальные медленно умирают. Проклятие было не для неё.

Пауза. Я услышала, как он сглотнул.

— Оно было для меня.

Я обернулась резко, встретилась с его взглядом.

— Что ты имеешь в виду?

Глаза потемнели, и в них плескалась боль.

— Король знал, — произнёс он тихо. — Знал, что превращение в камень — это слишком мягко для меня. Слишком быстро. Он хотел, чтобы я страдал по-настоящему.

Рука сжалась в кулак.

— Поэтому он сделал так, что я буду превращаться последним. Медленнее всех. Чтобы я видел, как каждый из моих людей — сорок три воина, которые последовали за мной, которые доверились мне — один за другим каменеют и умирают. Чтобы я слышал их последние слова. Чтобы вина разъедала меня изнутри, медленнее и мучительнее, чем любое проклятие.

Голос сорвался, стал хриплым.

— И он был прав. Камень — ничто по сравнению с этим. Смотреть, как они умирают, зная, что это моя вина, что я привёл их к этому... Это тяжелее, чем любая пытка, что я проводил за столетия службы.

Он закончил косу механически, завязал ленту, но руки