во время вспышки оспы — последнего удара по невезучему месту, которое так и не стало ни центром лесной промышленности, ни жизненно важным речным портом, как мечтали основатели.

— Ну вот, — сказал отец широким жестом, — ключевое место в славной истории семьи Филдингов.

— Тут точно не будет привидений, — сказал Колсон, когда они подходили к задним стенам зданий, выходивших на единственную улицу городка. В темноте стрекотали сверчки, а из высокой травы вокруг них взвивались тучи мошки.

— Даже призрак не захочет здесь жить.

— А люди хотели — тогда, давно.

— Почему именно здесь, посреди нигде? — удивился Колсон.

— Большинство мест на Западе когда-то тоже были «посреди нигде», пока не выросли и не стали «где-то». На лесозаготовках можно было неплохо подняться, а ниже по реке были города побольше, которые могли покупать то, что выдаёт лесопилка.

Проходя между обветшалыми, просевшими двухэтажными зданиями и выходя на заросшую сорняком грунтовую улицу, Колсон сказал:

— Это скорее грустно, чем страшно. Тут вообще ничего жуткого. Даже когда всё было новым, я бы сюда не приехал.

— Ну, сынок, в те времена не было страховки по безработице. И никакого пособия — разве что церковь могла помочь. Если ты оставался без работы, приходилось идти туда, где она была, — или туда, где ты надеялся, что она будет.

Они повернули налево, к каменной церкви в дальнем конце улицы.

— Так почему Эзра Энок приехал сюда? — спросил Колсон.

— Он немного заработал как траппер. Торговля пушниной тогда была большим делом. Но жизнь это тяжёлая, и ему захотелось чего-то полегче. Вот он и приехал сюда и купил это место — вон там, слева, чуть впереди.

Двухэтажное деревянное здание имело парапетную кровлю и глубокую веранду без перил. У задней стены веранды, на стене слева от входной двери (она стояла открытой), кто-то давным-давно изобразил выигрышную покерную комбинацию — роял-флеш; теперь рисунок выцвел так, что его почти не было видно. Справа от двери сохранилась надпись «P. H. Best», венчавшая иллюстрацию, которую время почти полностью стёрло.

— P. H. Best — немецкое пиво, — сказал отец. — А карты нарисованы, чтобы показать: внутри играли в азартные игры.

Вдруг заброшенная Зиппора показалась не столько печальной, сколько интересной.

— То есть какой-то тип из нашей семьи, этот Эзра Энок, держал на Диком Западе салун?

— Да, держал. Только, как и большинство таких заведений в те дни, он был куда менее гламурным, чем в кино. Большинство перестрелок случалось не в виде дуэлей на улице, а как грязные убийства в упор: пьяные неряхи жульничали друг у друга в карты — и всё заканчивалось.

В этот момент из открытой двери салуна вышел мужчина — будто шагнул прямо из прошлого. На нём были ботинки, синие джинсы, заправленные в голенища, тёмная футболка и удлинённая джинсовая куртка. Высокий, подтянутый, загорелый, с властной манерой держаться, он выглядел так, словно на груди у него должна быть шерифская звезда.

— Доброе утро, господа. Я из Управления по охране исторического наследия Монтаны. Если вы пришли сюда пешком, чтобы осмотреть наш маленький городок, боюсь, вам придётся держаться подальше от зданий — смотреть только с улицы. Мы будем восстанавливать Зиппору, и нам не нужно, чтобы строения пострадали ещё больше, чем уже пострадали.

Пока мужчина спускался по трём ступенькам веранды на улицу, отец сказал:

— Идёт проект по восстановлению… такого незначительного места?

— Для нас значимо любое место, мистер…?

— Филдинг, — сказал отец. — Доктор Стивен Филдинг. Государственный университет в Биллингсе, кафедра истории. Удивлён слышать, что законодательное собрание в Хелене смогло наскрести деньги на такое.

— Я Эшер Оптайм.

Высокий мужчина протянул правую руку; они пожали друг другу руки, и он спросил:

— Есть ли, доктор Филдинг, какие-то забытые объекты той эпохи, которые, по-вашему, заслуживают приоритета перед Зиппорой?

— Не знаю. Может быть. Надо подумать. Я просто рад слышать, что нашим политикам вообще есть дело до сохранения хоть чего-то. Это мой сын, Колсон.

Рукопожатие Оптайма оказалось крепким и сухим, когда он пожал руку Колсону.

Глаза у него были зелёные, как бутылочное стекло. Хотя Колсон не пил алкоголь, а текила, насколько он знал, не бывает в зелёных бутылках, что-то в этих глазах напомнило ему о некоторых традиционных марках мексиканской текилы, где на дне бутылки лежит маленький скрученный червячок. Было совершенно странно, что такая мысль вообще пришла ему в голову.

— Ну что ж, сэр, — сказал Оптайм отцу Колсона, — если у вас есть обоснованные соображения о других местах, которые стоит восстанавливать, не стесняйтесь связаться со мной. Давайте я дам вам свою визитку.

Мужчина потянулся назад за бумажником, но пистолет, должно быть, был засунут за пояс на пояснице — потому что именно его он и вытащил. Он выстрелил дважды, в упор, в голову. В брызгах крови — но не только крови — отец Колсона, его единственный отец, его один-единственный отец, рухнул навзничь и лёг лицом вверх… только это уже было не лицо отца: оно стало сломанным, перекошенным, ужасным. Колсон отвёл взгляд — прямо в чёрное жерло пистолета.

31

Из лодочного гаража Уайатт направился к конюшням — их было четыре, по десять стойл в каждой. Это были крепкие дощатые строения, выкрашенные в белый, с крышами из красной керамической черепицы и с электрическим отоплением на зиму.

Лошади, принадлежавшие прежнему владельцу, давно исчезли, хотя Лиам и Линдси О’Хара со временем собирались купить четыре или пять покладистых кобыл — не для разведения, а лишь затем, чтобы они и их дети могли вместе учиться верховой езде.

Стойла были вычищены. Полудверцы везде аккуратно закрыты. В воздухе тонко пахло соломой, утрамбованной землёй пола и — едва ощутимо — чем-то вроде конской растирки, когда-то пролитой здесь и пропитавшей грунт.

Он не встретил ничего странного, ничего угрожающего — и всё же чувствовал, что за ним наблюдают.

В пятикомнатном бунгало, где при каждом из прежних владельцев жил управляющий ранчо, он не нашёл ничего примечательного — кроме крыс. Он их не видел, но слышал, как они семенят по балкам и настилу на чердаке. Дом пустовал уже несколько месяцев, и грызуны обосновались здесь. Когда он впервые вошёл, они были тихи; однако по мере того как он рыскал по комнатам, сам не зная, что ищет, они становились всё более возбуждёнными. Казалось, с каждой минутой