уверена, что Анна Львовна во всём права.

Князь Иван Сергеевич подхватил:

— Да, Анна Львовна всегда права. Так что не спорьте с ней, а сразу признайте её правоту — таков мой вам совет.

Поручик сперва удивился, но затем вспомнил, что чета Мещерских потратила немало времени и сил, чтобы убедить Рыкову стать посажённой матерью на свадьбе Тасеньки. Потерять расположение Анны Львовны из-за пустяшного спора никто не хотел.

Рыкова, как и вчера сидя слева от поручика, довольно улыбнулась. Она наслаждалась своим влиянием в обществе. Но вдруг произнесла:

— Я бы поспорила.

Чета Мещерских разом вскинула брови.

— Анна Львовна, вы хотите спорить⁈ — воскликнула княгиня. Она даже наклонилась в сторону, чтобы лучше видеть свою собеседницу, полускрытую за необъятной госпожой Пышкиной, сидевшей на месте Пушкина.

Рыкова пояснила:

— Я имела в виду, что вы должны выслушать Александра Аполлоновича до конца. Он читал мне свои стихи, в которых есть недостатки… но достоинства тоже есть. И мы с ним условились, что доверимся мнению общества. Если вам эти стихи понравятся, я допущу Александра Аполлоновича в свой поэтический клуб. А если нет, то нет.

Тасенька встрепенулась. Она сразу поняла, насколько серьёзно положение. Остальное общество молча жевало.

Видя это, Ржевский предложил:

— Я могу после десерта прочесть, — но княгиня Мещерская сказала:

— Можете и сейчас, если в стихах нет ничего шокирующего. О чём они?

— О войне двенадцатого года. Патриотические стихи.

— А там нет упоминаний крови или убийств?

— Нет, — ответил поручик.

— Тогда прочтите сейчас. Зачем тянуть?

Ржевский положил ложку и встал, чтобы декламация звучала торжественнее.

— Задули стылые ветра… — произнёс он, но княгиня тут же перебила:

— Это название?

— Можно считать, что название. По первой строчке.

— Хорошо, — сказала княгиня, но, оглянувшись на Рыкову, поспешно добавила: — То есть мы не можем заранее судить, хорошо или нет. Поэтому давайте слушать.

Анна Львовна почему-то сидела с каменным лицом, и Тасенькина матушка забеспокоилась. Пусть княгиня Мещерская привыкла выражаться прямо и смело, но сейчас на кону была репутация её дочери. Даже вскользь брошенное слово «хорошо» могло быть понято превратно, а Рыкову, от которой зависело мнение всего города, ни в коем случае не следовало обижать.

Тем временем Ржевский начал декламировать. Помнится, первые шесть строк вызвали у Рыковой недовольство. Она и теперь могла его выразить, но слушала спокойно, не меняясь в лице. Даже на фразе «заду ли холодней» и на слове «водка».

«Как видно, решила дать мне шанс! — обрадовался поручик. — Потому и сидит такая каменная, чтобы не подсказывать, как принимать мои стихи. Пусть общество само решает». Однако Анна Львовна, как видно, недооценила степень своего влияния — даже её бесстрастие было принято обществом за подсказку. Почти все за столом последовали примеру Рыковой и сделались похожими на каменные статуи.

Только Тасенька отличалась от них, беспокойно поглядывая направо и налево, но остальные сидели неподвижно, как статуи.

Радость Ржевского поубавилась. Он почувствовал себя странно. Поручик привык, что на его поэзию реагируют. Кто-то морщится, кто-то хохочет и кричит: «Браво!» Но чтобы почти все слушатели сидели с каменными лицами — такое случилось впервые.

«А может, они не с Рыковой берут пример? Может, им плохо слышно?» — подумал Ржевский и почти закричал:

Сидим в засаде мы с утра.

Француза не видать.

И очень спать охота.

Задули тёплые ветра —

Товарищ мой, видать,

Поел не то чего-то.

И пять каменные лица. «Никто не уразумел, что такое тёплые ветра? — думал Ржевский. — Может, пояснить?» Однако он вовремя вспомнил, что наличие солёных шуток в тексте надо отрицать, а не наоборот.

Поручик продолжал декламировать всё так же громко, с напором, надеясь пронять слушателей:

По лесу движется обоз.

Обоз французский —

Слышу речь чужую.

Удачно их нам чёрт принёс!

А чёрт-то — русский,

Он за Русь воюет.

Задули стылые ветра.

Заду ли, переду ли

Теперь не холодно совсем…

Опять полное бесстрастие. Только Тасенька ещё больше встревожилась. «Игру слов не заметили? Глупые, что ли?» — удивился Ржевский. Конечно, если б заметили, он начал бы отпираться, однако бесстрастие слушателей означало, что отпираться не придётся. «Что-то странное творится», — подумал поручик, кашлянул и на всякий случай повторил строфу сначала:

Задули стылые ветра.

Заду ли, переду ли

Теперь не холодно совсем,

Ведь мы в бою. Жара!

Враги нас не достали пулей.

А мы им вдули всем.

Декламация окончилась, Ржевский снова уселся за стол, а Рыкова оставалась такой же каменной и ничего не сказала. Остальные слушатели тоже не проронили ни звука.

Молчание затянулось.

Наконец княгиня Мещерская, испытующе поглядев на Анну Львовну, но так и не увидев на её лице никакой подсказки, произнесла:

— По-моему… вполне прилично. Я ожидала, что будет хуже.

«Вполне прилично? — Ржевский напрягся. — Я хотел неприлично, а получилось прилично? Значит, теряю хватку».

Затем голос подала необъятная Пышкина.

— Простите, — смущённо произнесла она, обращаясь к поручику. — Возможно, мне показалось… Но мне показалось, что в стихотворении было слово «зад».

«Значит, я не безнадёжен», — подумал Ржевский, однако с самой любезной улыбкой ответил даме:

— Вам показалось. Там нет такого слова.

Пышкина вся залилась краской. Совсем как в тот раз, когда приняла поручика за жениха:

— Ой, простите. Ошиблась.

Сухонькая Мышкина спросила:

— А как понять «мы им вдули»?

— Как понять? — замялся Ржевский. — Смотря по обстоятельствам. И надеюсь, вы догадались, что наши гусары не буквально французам вдули. Это метафора.

— Но что означает слово «вдули»? — не отставала Мышкина. — То же, что «всыпали»?

— Не совсем, но близко.

— Тогда это не метафора. Это экспрессия.

— Как скажете, мадам.

Рыкова, не меняясь в лице, спросила у общества:

— А в целом как вам показалось стихотворение?

В воздухе повисло напряжение. Все молча переглядывались, но Пышкина вдруг не выдержала и прошептала:

— Страстно.

— Страстно? — удивилась Рыкова.

Большая дама шумно вздохнула и в который раз покраснела:

— Я хотела сказать: страшно.

— И что вас напугало? Неудачные рифмы?

Пышкина ещё больше покраснела:

— Мне было страшно за героя.