так понравилась! Я даже решил к ней в гримёрку заглянуть, выразить восторги, как водится. И познакомиться поближе.

Собеседница покачала головой:

— Нет, всё-таки вы очень приземлённы. И в этом совсем не похожи на Пушкина.

— Простите, но в бордель мы оба ходили, — заметил поручик.

— Я уверена, что Пушкин это только из вежливости делал, за компанию, чтобы вас не обижать.

Ржевский хотел ответить: «Мадам, я знаю Пушкина гораздо дольше и лучше вас», но затем подумал, что такой ответ может привести к ссоре. Следовало найти другой довод.

Поручик опять насупился:

— А вы полагаете, что люди искусства думают лишь о высоких предметах? От кого, по-вашему, я итальянские ругательства узнал?

— От кого?

— Да от итальянской примадонны. Заглядываю к ней в гримёрку, а там — другой поклонник. Я его попросил выйти вон. Сначала вежливо, а затем за шиворот взял и к дверям поволок. И тут примадонна говорит…

— Что говорит?

— Неприличные слова.

— Но как вы это поняли?

— А я и не понял. Она как начала по-итальянски тараторить! Я сообразил только, что она очень взволнована. А тот господин, которого я принял за поклонника, оказался директором труппы. Он по-русски знал немного и стал переводить. Вот тут и выяснилось, кто я такой и куда мне идти. Примадонна мне на целый словарь наговорила, но я далеко не всё запомнил.

— Женщина ругалась? Не может быть.

— Горячая итальянская натура. — Ржевский мечтательно улыбнулся и развёл руками. — Зато на следующий день, когда я к ней заглянул, она уже не ругалась. Я нарочно выждал, чтобы в гримёрке никого лишнего не было. Примадонна, видя меня снова, удивилась. Я кланяюсь, говорю: «Ваш синьор Кольони. К вашим услугам». Она засмеялась. И в итоге мы познакомились.

Хватова не поняла:

— Познакомились? Как это возможно, если она не знала по-русски?

— Так я с ней почти по-итальянски, — ответил поручик. — А остальное — язык жестов.

— И этого хватило, чтобы вам познакомиться?

— Горячая итальянская натура.

— Погодите, — Хватова тряхнула головой, будто отгоняя наваждение. — То есть вы её соблазнили?

— Горячая итальянская натура, — многозначительно повторил Ржевский.

— Но как она поняла, чего вы от неё хотите?

— Язык жестов.

— Но как вы поняли, что она согласна?

— Язык жестов. Я бы даже сказал «жесты языка».

Адель Хватова досадливо отмахнулась. Ещё часть пути минула в молчании, и Ржевский, чтобы возобновить разговор, спросил:

— А отчего вы так любите Пушкина?

Хватова вздрогнула.

— Как вы догадались? — спросила она, но тут же сообразила: — Вы ведь имели в виду не его самого, а его творчество?

Ржевский подозрительно уставился на даму. Она выглядела так же странно, как тогда, когда провожала взглядом коляску поэта. «Нет, мне показалось. Она просто поклонница», — снова подумал поручик, а вслух произнёс:

— Ну, разумеется, творчество.

— Мне бесконечно дорог русский язык. А Пушкин — создатель литературного русского языка. — Дама мечтательно вздохнула. — Да, именно создатель. Подобно тому, как Бог создал мир, Пушкин создал русскую литературную речь.

Ржевский посмотрел на собеседницу скептически.

— Пушкин — бог литературы?

— Вам кажется, что я кощунствую? — спросила она.

— Странно, что вы так любите русский язык, — заметил поручик. — При таком-то имени и отчестве: Адель Эмильевна.

Дама не могла отрицать очевидное:

— Да, мой отец — француз. Зато мать — русская. И я сама, хоть и француженка наполовину, но русская душою. — Она немного помолчала. — Правда, русский патриархальный уклад мне не близок. Ах, знали бы вы, как мне душно в доме мужа! Единственная моя отрада — сочинение стихов. И чтение книг. Особенно поэзии. А каждое новое стихотворение Пушкина — как глоток свежего воздуха.

— Кстати, — заметил Ржевский, — если ваш муж или свекровь станут спрашивать, чего это вы так долго у приятельницы были, то ответьте им, дескать, прогулялись немного, свежим воздухом подышали. Будет почти правда.

— Не почти, а чистая правда, — поправила собеседница. — Хоть и в метафоре.

— А зачем же вы тогда выходили замуж за своего Панкрата? — полушутя осведомился Ржевский.

— Панкрата Терентьевича? — серьёзным тоном переспросила Хватова и принялась объяснять: — Меня выдал отец. Мы жили небогато. Отец был учителем в домах у знатных господ. Не думайте, что этим много заработаешь. А когда отец заболел, наша семья осталась совсем без средств. И вот приходит сваха от Панкрата Терентьевича. Он дослужился до чина, который даёт право на потомственное дворянство, и желал найти себе жену, которая пусть и не дворянка, но дворянского воспитания. Поэтому выбор пал на меня. Я согласилась. Я думала, что у меня будут деньги, чтобы вылечить отца. Но он умер вскоре после моей свадьбы.

Ржевский почесал в затылке и уже без всяких шуток заметил:

— Так вот почему вы носите серое. Вы, значит, в полутрауре по отцу?

— Верно.

— Примите запоздалые соболезнования, Адель Эмильевна. — Поручик произнёс это вполне искренне, но дама ответила нарочито сухо. И вообще было похоже, что её слова обращены не к Ржевскому, а к его слуге Ваньке, правившему экипажем:

— Приехали. Я выйду здесь. Не нужно подвозить меня до самого дома, а то будут пересуды.

Поручик всё же помог даме выйти из коляски, поскольку желал проявить галантность. Но, как назло, именно в то мгновение, когда дама оперлась на руку Ржевского, неподалёку проходил его вчерашний «осведомитель», то есть сосед Хватовых.

Свою соседку Адель Хватову этот человек, конечно же, узнал. И гусара, который с такой страстью выведывал сведения о «прелестнице и богине», узнал тоже, так что выводы были сделаны незамедлительно:

— Ишь как быстро гусары дела делают! — тихо воскликнул он. — Вчера даже имени не знал, а сегодня уже из коляски высаживает.

Поручику Ржевскому в очередной раз не удалось повести себя так, чтобы никто ничего не подумал.

Глава пятая,

в которой герой ухаживает за дамой и оказывается под огнём критики

Пока Ржевский подвозил Адель Хватову, успело пробить два часа дня, а в три должен был состояться очередной обед у Мещерских.

Обеды эти проходили каждый день с участием кого-то из родственников или знакомых, приглашённых на свадьбу. За столом помимо Тасеньки, её родителей и бабушки всегда присутствовали Петя Бобрич и Ржевский, а