Он же на войне да ещё в мрачном лесу, где из-за каждого дерева может появиться враг.

— Там не сказано, что лес мрачный, — заметила Рыкова.

— А мне показалось, что мрачный, — возразила Пышкина. — Осень же. Герою холодно, он не выспался, и пить хочет.

— Не пить, а выпить, — поправила Рыкова.

— Ах, всё равно! — с чувством воскликнула Пышкина. — Он хочет выпить, потому что ему холодно и на сердце неспокойно. А затем он кидается в атаку! Что там с ним будет? Это же страсть… то есть страх как волнительно. Или всё-таки страсть? Ах, я не знаю, как сказать правильно. — Дама окончательно смутилась.

Опять воцарилось молчание, но на этот раз его нарушил Петя Бобрич.

— На поэзию Дениса Давыдова похоже, — сказал он.

Рыкова хмыкнула:

— Ах да, гусарская поэзия, — и посмотрела на юношу очень внимательно. — Она вам нравится?

Тот даже растерялся:

— Не… Не зна… — но Тасенька, сидевшая рядом, толкнула жениха под столом. — Нравится, — тут же исправился Петя. — Это же поэзия настоящих воинов. Может, она грубовата, но зато в ней есть правда. Это подкупает.

Тасенька удовлетворённо улыбнулась и подхватила:

— Мне тоже нравится гусарская поэзия. И стихи Александра Аполлоновича тоже понравились. Петя… то есть Пётр Алексеевич всё верно сказал. В них есть правда жизни.

— Значит, тебе, милочка, нравится грубая поэзия? — снисходительно спросила Рыкова.

— Что плохого, если я разделяю вкусы своего жениха?

Анна Львовна ничего не возразила, а меж тем Тасенькина бабушка, старушка Белобровкина, тоже решила высказаться:

— Недостатки в этих виршах есть. Саблей-то махать у гусара всяко лучше получается, чем пером. Но не запрещать же, в самом деле, пером махать! Когда войны нет, саблей не помашешь, так что пусть лучше пером машет, а не кой-чем другим…

— Чем? — не поняла Рыкова.

Белобровкина глупо улыбнулась.

— Спрашиваете, чем ещё машут гусары? Ну, как вам сказать, Анна Львовна?..

— Скажите как-нибудь.

— Да не слушайте вы меня, старуху. Вздор болтаю, — последовал ответ, однако общество напряжённо ждало пояснений. Лишь Ржевский был расслаблен, потому что и так всё прекрасно знал.

Он даже сказал:

— Могу пояснить Анне Львовне.

Белобровкина испугалась:

— Ой, молчи уж! Если так, я сама поясню. Частью своего тела гусары машут. Или как правильно? Членом тела?.. Тьфу! Хотела поприличней сказать и проговорилась.

Рыкова смущённо кашлянула:

— Я поняла вашу мысль. И готова с вами согласиться. Сочинение стихов служит нравственному воспитанию. Сочинитель, когда пишет, отвлекается от порочного образа жизни. Пусть ненадолго, но отвлекается. Поэтому все стихи, даже если в них есть большие недостатки, имеют ценность.

Князь Иван Сергеевич, оставшийся единственным, кто ещё не сказал своего мнения, поспешил вставить слово:

— Полностью согласен, Анна Львовна. Лучше и не выразить!

— А что на счёт стихов, которые прочитал Александр Аполлонович? — спросила Анна Львовна.

— Тоже согласен.

— С чем согласны?

— Со всем, что вы сказали о них.

— Но я ничего не сказала.

— Разве? — удивился князь.

— Я рассуждала в целом…

— Вот я в целом и согласен. Стихи Александра Аполлоновича есть за что поругать, но и есть за что похвалить.

— Я такое говорила? Ах да, говорила, в самом начале. Я упоминала, что у стихов Александра Аполлоновича есть и недостатки, и достоинства.

— Да, с этим я и согласен, — повторил князь. — А Александр Аполлонович — хоть и не Пушкин, но… да вы лучше меня знаете, с чем я согласен.

— Да, он — не Пушкин, — задумчиво проговорила Рыкова и так же задумчиво добавила: — Зато он — друг Пушкина.

— Что? — не понял Ржевский.

— Да так, пустяки, — ответила Анна Львовна. — Подведём итог. — Она посмотрела на княгиню Мещерскую. — Вы сказали, что стихи вполне приличные.

— А мне страстно… то есть страшно понравилось, — напомнила Пышкина.

Рыкова кивнула и продолжала подводить итог:

— Нашей Тасеньке и её жениху тоже понравилось.

Мышкина неожиданно пискнула:

— Будем считать, что и мне понравилось. В этих стихах есть экспрессия.

Рыкова опять кивнула в знак того, что мнение засчитано, и повернулась к Белобровкиной:

— А вы, насколько я поняла, не в восторге, но полагаете, что в стихах Александра Аполлоновича что-то есть?

— Пусть так, — ответила старушка.

Анна Львовна принялась загибать пальцы, подсчитывая в уме, и наконец сказала:

— Значит, четверым понравилось, а трое испытывают смешанное чувство, но всё же не настроены ругать.

— А ваше мнение здесь не учтено? — спросила княгиня Мещерская.

— А моё мнение станет вердиктом, — ответила Рыкова. — Разрешаю Александру Аполлоновичу завтра посетить заседание поэтического клуба. — Она обернулась к Ржевскому: — Начало в полдень. Не опаздывайте.

— Благодарю за доверие, — ответил поручик и с аппетитом принялся за чечевично-помидорное варево, хрустя гренками. После такого ответственного дела, которое он провернул только что, сразу есть захотелось.

* * *

Около восьми часов вечера коляска поручика Ржевского въехала в переулок, где жила Адель Хватова.

Переулок выглядел таким же тёмным, как вчера. Луна спряталась за тучами, и единственным источником света были окна домов. У Хватовых светились все окна, а сквозь белую дымку штор виднелось движение неких силуэтов.

— Прекрасно, — пробормотал Ржевский. — Всё как вчера.

Велев Ваньке остановиться, поручик выбрался из коляски на сухую тропинку, подошёл к боковому крылечку дома Хватовых и постучал.

Дверь открыл тот самый мужик, который у Хватовых одновременно исполнял должность лакея, истопника, дворника и сторожа.

— Чего стучите, барин? Время позднее, — сурово произнёс он.

Ржевский непринуждённо протянул ему свою визитную карточку.

— Мне надо видеть хозяйку этого дома. По неотложному делу. Вот здесь написано, кто я. Передай хозяйке.

Мужик, совсем как вчера, пожал плечами, взял карточку и скрылся за дверью. Ждать Ржевскому пришлось недолго. Мужик снова выглянул на улицу, отдал карточку и произнёс нарочито официальным тоном:

— Хозяйка говорит: не имеем чести вас знать, поэтому принять не можем.

Ржевский нисколько не расстроился. Он удовлетворённо кивнул, отошёл от крылечка и сел в коляску, однако уезжать не торопился. Всё шло точно так же, как вчера!

— Ванька, сколько в прошлый раз прошло времени? — спросил поручик.

— Да всего ничего, — ответил слуга.

Однако на этот раз прошло чуть больше. Ржевский хотел даже