class="p1">Ещё мы устраивали снежные сражения втроём против одного Андрея, давая детям полноценную возможность наваляться в снегу. Правда, я совсем не отставала от детей в этом деле, выплёскивая в игре скопившееся напряжение последнего времени, сбрасывая адреналин и лишнюю злость.

И лыжи, и снежки, и просто тихие посиделки на крыльце под тёплым пледом с какао в руках, создавали атмосферу полноценного семейного отдыха.

Дни мы проводили с детьми в играх и разговорах, в заботах и развлечениях. А ночи… ночи были наши!

Мы целовались с Андреем поздними вечерами до головокружения. До потери ориентации. Я словно навёрстывала упущенное в юности время. Наслаждалась желанием, впитывала его, как изголодавшийся путник пустыни. И чувствовала, как заполняются во мне, распрямляются задавленные струны души. Как оживает во мне что-то очень важное, живое, голодное и нежное.

Я становилась всё более уверенной с каждым днём. Уверенной в своих желаниях и в своей привлекательности, в том числе.

Поцелуи становились все откровеннее. И Андрей провожал меня в мою комнату всё дальше и дальше, но порога мы не переступали. Я боялась. А он, считывая мой страх, отступал, давая возможность привыкнуть. Решиться.

Новогодняя ночь была сначала суетной, немножко официальной, с обязательным шампанским и боем курантов с пожеланиями президента. А потом весёлой, с фейерверками и воздушными шарами, выпущенными на свободу, чтобы донесли в небо наши загаданные желания.

Когда дети устали и уснули, мы остались с Андреем одни. Я, разгорячённая шампанским и весельем, сама потянулась к вожделенным губам.

И позволила себе пойти дальше.

Я забыла свой страх, он ушёл куда-то на задний план, утонул в моём желании. Правда вспомнила его всего на мгновение, но не позволила замершему Андрею остановиться. Как-то было уже странно прерывать начатое. Да и мне ни за какие блага мира не хотелось останавливаться. Я бы покусала за такое кощунство!

Уже после, расслабленная и ошеломлённая, я краем сознания отметила, что в моих книжках не врали. Это волшебно и реально возносит к небесам. Просто нужен любимый мужчина…

Но мысль потерялась в неге, и я, вздохнув любимый, запах уплыла в сон.

А проснулась оттого, что Андрей аккуратно надевает мне на палец кольцо.

Первого во второй половине дня Сергей увёз детей кататься на дальнюю горку, позволяя нам с Андреем остаться одним. И этот день в моей памяти навсегда будет самым тёплым и счастливым. День, когда Андрей признался мне в любви. День, когда во мне окончательно умер страх близости, и когда я поверила в наши чувства.

Вплоть до старого нового года длилась наша зимняя сказка. Вдали от привычной жизни, сосредоточенные друг на друге, мы были нереально счастливы. Как в моих любимых книгах. До самого донышка души.

А потом Андрей сообщил, что на шестнадцатое число назначен суд с Вадимом.

И я упёрлась в желании посетить этот суд.

Мне необходимо, мне очень надо было, просто обязательно нужно было посмотреть Вадиму в глаза и почувствовать, что я больше не боюсь его! Что я свободна от него и его страха!

- Пойми, — говорила я, — я тряслась перед ним словно хвостик, как лист на ветру! Я полжизни с ним не могла даже плакать в его присутствии, потому что он запретил. Я задыхалась физически рядом с ним от ужаса и при этом не имела права демонстрировать это перед ним. Он просто запретил мне! И я боялась ему показать, что не могу дышать! Я обязана понять, что этого страха больше нет в моей жизни!

Глава 39

Я пожалела, что появилась на суде практически сразу же!

Ведь предупреждал же меня Андрей, так нет же, упёрлась словно одержимая.

Вадима сначала не было на заседании, и дело об определении места проживания Максима решилось с его адвокатами быстро и без сюрпризов. Судья пробубнила что-то на юридическом, зыркнула в нашу сторону безразличным взглядом, и на этом, собственно, всё заседание и закончилось. Больше ждали.

Никаких «Встать. Суд идёт» и «Советский суд – самый справедливый суд в мире» не было. И никаких присяжных. Только секретарь и усталая женщина-судья.

Напрасно я волновалась.

Но через полчаса, ко второму заседанию – на определение размера алиментов Ахромцев явился сам лично. Зашёл в сопровождении Дениса и адвокатов, как король, имеющий право карать и миловать, выходит к своим подданным. Стремительно прошёл вперёд и вальяжно расселся, откинувшись на скамью. По-хозяйски оглядел всех собравшихся и вперился в меня нечитаемым взглядом своих белых глаз.

Что-то нечеловеческое всё-таки есть в его взгляде! Неживое. Так смотрит на свою жертву крокодил – свидетель гибели динозавров и потерявший свои крылья дракон.

Без единой эмоции. Без всякого интереса. Он заранее и взвесил меня, и измерил, и признал недостойной. Определил моё место где-то на краю его пищевой цепочки.

От одного присутствия Вадима со мной в одном зале я потеряла всё своё самообладание.

Вот пока бывший муж был далеко, когда я смогла немного отойти в сторону и посмотреть на свою с ним жизнь издалека, смогла немного отделить себя от происходящего в моей судьбе, сравнить наше с Вадимом совместное существование и человеческие, нормальные отношения, то только теперь мне стало по-настоящему страшно! Это в какой перевёрнутой и корявой, вывернутой наизнанку реальности я варилась столько лет!

Как я была слепа и глуха. Как наивна в своём стремлении подстроиться под мужа. Разве можно мирно существовать в одной клетке с крокодилом? Я по-любому для него всего лишь еда. Пища. И никакие мои личные качества не повлияют на мой статус в его глазах.

Мне стоило огромных усилий выдержать его взгляд. И хотя всё во мне кричало: «Повернись и беги!» я заставила себя сидеть спокойно, не опускать взгляд и не отворачиваться. Не прятаться за спину Андрея.

Вадим перевёл свой взгляд на Сергея, вернулся к Андрею и усмехнулся. Гадко и сально ухмыльнулся и, наклонившись к своему адвокату, что-то коротко сказал, очень узнаваемое слово, обозначающее женщину, получающую привилегии и поддержку за интим.

У меня вся кровь хлынула в лицо и застучала в висках африканскими барабанами. И первую часть суда я пропустила, не вслушиваясь в слова судьи. Только видела, как поджал губы Самуил Яковлевич и предъявил судье стопку каких-то справок.

Звук в зале был гулкий. Слова сливались в один невнятный бубнёж, наплывая на отражённое эхо предыдущих звуков. Вычленить в этой какофонии что-либо внятное притом, что кровавые барабаны стучат все яростнее, было сложно.

Но когда Вадим встал и сказал: