мне тут ездить по ушам о том, как ты дождливой ноябрьской ночью вдруг решил погулять в лесу…

Задержанный в ответ промолчал.

– А хочешь сейчас позову пэпээсов, с которыми мы тебя брали, и мы все вместе тебя маленько отпиздим? Может, тогда будешь сговорчивее?

Закладчик заёрзал на стуле, потом выдавил:

– Не надо…

Перфильев удовлетворённо хмыкнул, затем подвинул к задержанному лист бумаги:

– Тогда пиши чистосердечное…

Преступник посмотрел на лист, затем на капитана, снова на лист:

– А можно мне адвоката?

Перфильев нервно щёлкнул пальцами:

– Блядь, Костя, какого адвоката? Тебя мало били при задержании? Или ты до сих пор не понял, в каком говне оказался?

Капитан встал из-за стола, обошёл его вокруг, поравнялся с задержанным.

– Ты в курсе, как наше отделение на районе называют?.. Душегубкой. Хочешь узнать – почему? Могу устроить тебе весёлую и познавательную ночку. А наутро, так и быть, позовём тебе адвоката. Если, конечно, дотянешь до утра… Ну так что?

Задержанный молча смотрел перед собой. Капитан сделал ложный замах – тот непроизвольно отшатнулся, в глазах мелькнул животный страх. «Этого быстро раскручу», – подумал про себя полицейский.

– Не дёргайся, пиши лучше… – Перфильев опустил ладонь на чистый лист, плавным движением придвинул его к самому краю стола, затем положил сверху шариковую ручку. – У нас тут и воры в законе, бывало, за ночь ломались…

Капитан Перфильев вышел на крыльцо отделения, вдохнул сырой, пропахший дождём воздух. Возле патрульной машины напротив крыльца курил наряд ППС. Парни о чём-то шутили, дружно гоготали. Перфильев спустился с крыльца, пошёл по дорожке в сторону калитки.

У самой калитки его окликнули. Перфильев обернулся: сзади в его сторону неспешно шагал начальник отделения полковник Жирнов.

– Ну что, Саша, поздравляю, – поравнявшись с ним, полковник протянул капитану свою ладонь, – слышал, что написал твой закладчик чистосердечное…

Перфильев ответил на рукопожатие.

– Так точно, написал.

– Молодец, – полковник дружелюбно похлопал его по плечу, приобнял и повёл в сторону стоянки, где были припаркованы их личные автомобили. – Сколько при нём было?

– Почти шесть килограмм.

– Хорошо. Одним шакалом меньше.

Так в обнимку они прошли метров десять, отделявшие их от стоянки. Срезали путь по жухлому газону, остановились под фонарём, разлившим по выщербленному асфальту свой тусклый свет. Полковник отпустил Перфильева, полез в карман за ключами. Его люксовый внедорожник чёрного цвета стоял тут же, глядя в ночь пустыми глазами выключенных фар. Перфильевская машина была припаркована чуть поодаль. Нажав кнопку выключения сигнализации, Жирнов сказал капитану:

– Теперь всё ровно будет. Этот шакал мне поперёк горла был, больше не помешает. Работа пойдёт, деньги потекут. Так что жди, скоро дам знать.

– Хорошо.

– Ну, бывай, Саша, – полковник протянул растопыренную ладонь, – если закроешь этого архаровца лет на десять – на майора рапорт подадим, заслужил.

– Спасибо, товарищ полковник, – Перфильев пожал скользкую полковничью руку, – закрою – никуда не денется…

Жирнов залез в свой внедорожник, хлопнул массивной дверью. Полковник сам всем своим видом напоминал танк, прущий напролом, – и машину себе приобрёл соответствующую. Правда, не совсем соответствующую официальному заработку, что, конечно, могло вызвать вопросы, но Перфильев знал: у Жирнова всё схвачено на самом высоком уровне. Не докопаются даже «фэбэсы», с которыми, впрочем, полковник тоже водил дружбу.

Взвизгнув шинами, чёрный внедорожник сорвался в ночь. Перфильев проводил его взглядом, затем пошёл к своему автомобилю – серому «Хендай Солярис», взятому полгода назад в кредит. С кредитом, правда, он рассчитывал разобраться уже в ближайшие месяцы – если пойдёт их общее с полковником дело. А оно пойдёт, потому что главного конкурента Перфильев сегодня собственноручно устранил. Барыгу уже наверняка оформляли в ИВС – там ему и место.

С этими мыслями он сел в салон автомобиля, завёл его и, включив радиостанцию с русским роком, тронулся в направлении дома. По радио как раз заиграла песня «Небо славян» его любимой группы «Алиса».

Перфильев сидел за столом на кухне и задумчиво хлебал щи из квашеной капусты, время от времени поглядывая в телевизор, где показывали вечернее ток-шоу. Рядом расположилась супруга Аня, которая успела поужинать до его прихода, и теперь обихаживала вернувшегося со службы мужа.

В телевизоре обсуждали экономическую ситуацию в соседней стране.

– Может, переключим? – спросила Аня, – там Малахов скоро…

– Да ну этого педика, – Перфильев махнул рукой с зажатым между пальцев надкусанным ломтём ржаного хлеба, – опять будет выяснять, кто там от кого забеременел?.. Давай лучше людей умных послушаем, – он кивнул в сторону телевизора.

– Далась тебе эта политика… там одну Украину да Запад обсуждают.

– Правильно. Потому что это наши главные геополитические конкуренты. Враги даже…

– Ну, не знаю, у нас у Полины родственники в Житомирской области живут – так она к ним не так давно ездила, говорит: нормально на Украине к русским по-прежнему относятся. Простые люди во всяком случае.

– Пусть твоя Полина во Львов съездит – посмотрим, как она потом запоёт.

– Ой, можно подумать, там фашисты круглыми сутками факельные шествия устраивают…

– Это тут при чём, дура? Что ты мелешь? Я тебе про то, что никогда эти западенцы русских не любили, всегда нам худа желали… Ещё с каких времён!.. Да что тебе бабе объяснять!.. Эх…

Капитан негодующе звякнул ложкой, стараясь подавить приступ внезапно нахлынувшего гнева, затем кинул недоеденный хлеб в остатки супа, отодвинул тарелку от себя.

– Ну вот, весь аппетит пропал.

Аня почувствовала, что сказала лишнего, – замолчала. С виноватым видом подхватила со стола тарелку с плещущимся в бульоне куском хлеба, побежала в туалет – выливать. Вернувшись, поставила пустую тарелку в раковину, скользнула к мужу:

– Ну, извини, пожалуйста. Не моё это дело. Пусть политикой занимаются те, кто в ней разбирается… А я лучше помолчу. Ты на работе, наверное, устал сегодня?

Перфильев молча кивнул.

– Пюре, может, с котлеткой тебе разогреть?

– Не хочу, спасибо.

– Ну, чаю хоть попей.

– Чаю можно, – ответил Перфильев, протягивая руку к пульту, чтобы прибавить громкости: в ток-шоу как раз дали слово депутату Госдумы – известному оратору и завсегдатаю телевизионных эфиров, не скупящемуся на крепкое словцо.

Аня поставила перед ним чашку, плеснула в неё заварки, затем залила кипятком. Депутат в телевизоре сходу принялся разносить оппонентов в пух и прах. Перфильев потянулся к сахарнице.

В это время в комнате заиграла музыка, немного приглушаемая бетонной перегородкой, затем скрипнула открывающаяся дверь, и музыка стала ощутимо слышнее: завибрировал гулкий бас, раскатисто застучала бочка. Из коридора музыка потекла на кухню и уже через несколько секунд заполнила её всю – в дверном проёме показалась дочь Перфильева, Лена, чей подростковый протест против взрослых в последнее время достиг своего апогея, выражаясь, в том числе, и в прослушивании музыки на оглушительной громкости, зачастую назло родителям. Из портативной колонки послышался голос известного рэпера Моргенштерна, который полностью заглушил телевизионного оратора.

Перфильев поморщился:

– Дочь, выключи этот ужас скорее.

Супруга его поддержала:

– Лен, ну папа же с работы только пришёл, устал. А у тебя опять долбёжка эта… И мы вообще-то тут телевизор смотрим…

Лена нехотя убавила громкость на колонке. Затем скользнула взглядом по экрану телевизора, скривилась, точно её сейчас стошнит.

– Как вы можете смотреть этот трэш?

– А как ты можешь слушать свой трэш? – с улыбкой парировал Перфильев. – Это же не музыка, а какой-то звуковой и словесный мусор.

– Ой, можно подумать, твоя «Алиса» – не мусор. Этот Кочнев твой…

– Кинчев, – поправил капитан.

– Ну, Кинчев, – какая разница? Он то власти зад лижет, то записывает видосики обличительные, когда ему концерты запрещают…

Капитан, наконец, насыпал сахару себе в чашку. Оратор в телевизоре в это время размахивал руками, грозя указательным пальцем кому-то незримому по ту сторону объектива телекамеры.

– Кинчев, по крайней мере, наркотиками не торгует, как твой любимец…

– Ой, да кто тебе такое сказал? Это же чушь, придуманная,