Тишина затянулась. Китнисс не знала, с чего начать, а он терпеливо ждал, давая ей время собраться с мыслями.

— Семь человек за семь секунд, — она подняла на него глаза. — Я видела. Ни тени колебания. Ни секунды на раздумья. Ты просто... действовал. Эффективно, профессионально. Словно отлаженный механизм.

Снова воцарилось молчание.

— Тебя это пугает во мне?

— Нет, — ответила она честно. — Не пугает. Скорее впечатляет. Если быть откровенной — даже восхищает. Но... — она запнулась, подыскивая верные слова. — Я не хочу становиться такой. Не хочу, чтобы убийство превратилось в нечто обыденное и легкое.

Пит опустил взгляд на свои руки — на шрамы, въевшиеся мозоли и свежие царапины.

— Это никогда не было легким, — негромко произнес он. — Ни разу. Каждый выстрел — это выбор. Каждое мгновение — это осознание того, что ты обрываешь чью-то жизнь.

— Но по тебе этого не скажешь.

— Потому что в разгаре боя нет места чувствам. Колебание несет гибель. Сомнение ведет к поражению. Сожаления приходят позже, — он посмотрел ей прямо в глаза. — Когда ты оказываешься в безопасности. Когда знаешь, что твои люди живы. Но они приходят, Китнисс. Всегда.

— Ты помнишь их лица?

— Каждое, — ответил он без тени сомнения. — Всех, кого лишил жизни. В Капитолии, на вылазках, здесь… Я помню всех.

— Как ты с этим живешь?

Пит надолго замолчал, подбирая слова.

— Я задаю себе один вопрос: был ли у меня выбор? Мог ли я поступить иначе и при этом защитить тех, кто доверил мне свои жизни? — Он посмотрел ей прямо в глаза. — Почти всегда ответ — «нет». И тогда я принимаю это как данность. Не ищу оправданий, просто принимаю. Я убил, потому что ценой иного выбора стала бы гибель моих людей. С этим решением я способен жить дальше.

— А если однажды иной путь все же найдется?

— Тогда я выберу его, — просто пообещал он. — Я убиваю не ради удовольствия, а ради спасения тех, кто мне дорог. В этом — принципиальная разница.

Китнисс медленно кивнула, пропуская его слова через себя.

— Ты боишься стать бесчувственной, — негромко произнес Пит. — Боишься, что холод вытеснит всё живое. Знаешь, о чем это говорит?

— О чем?

— О том, что ты всё еще способна чувствовать, — он накрыл её ладонь своей. — Те, кто окончательно ожесточился, не тревожатся о потере эмпатии. Твой страх — доказательство того, что ты прежняя. Что ты всё еще человек.

Она крепче сжала его руку, чувствуя в ней свой единственный якорь, свою точку опоры в этом хаосе.

— Я сама выбрала этот путь, — прошептала она. — Эту войну, этих людей… тебя. Я знала, что руки будут в крови. Но знать и делать… — …это две разные бездны.

— Да.

В комнате воцарилась тишина. Тепло его руки возвращало ей чувство реальности.

— Мы сделали это, — нарушил молчание Пит. — Даровали свободу сотням людей. Сокрушили третий столп режима. Дорога на Капитолий теперь открыта.

— И какова цена?

— Рейк едва не погиб. Маркус сломлен. Смита ждет трибунал и казнь. Я убил семерых. Ты… — он осекся.

— Пятерых, — тихо закончила она. — Я вела счет. Пять жизней сегодня. Пять семей, которые так и не узнают правды. Пять свежих могил.

— Это страшная цена, — согласился он. — Но альтернатива обошлась бы нам куда дороже.

Китнисс закрыла глаза и устало склонила голову ему на плечо.

— Я так измучена, — едва слышно выдохнула она.

— Я знаю.

— Этой войной, бесконечными смертями, выбором между плохим и невыносимым…

— Знаю.

— Когда же наступит конец?

Пит осторожно обнял её, словно она была сделана из тончайшего стекла.

— Скоро. Койн утверждает, что остался последний рывок. Капитолий. Снова.

— Снова, — с горечью отозвалась она. — Финал.

— Финал.

Они сидели в полумраке — двое опаленных войной людей, которые продолжали идти вперед вопреки запредельной усталости. Потому что кто-то должен был довести это до конца. Потому что сдаться для них было невозможным — единственной альтернативой, которую они не могли себе позволить.

***

Расстрельная площадка располагалась на пятом подземном ярусе, в самом сердце Тринадцатого дистрикта. Это было глухое помещение без окон: давящие серые стены и холодный пол с дренирующими решётками. Здесь обрывались жизни тех, чьи преступления не подлежали публичной огласке. Предатели, шпионы, те, кого суровая система признала неисправимыми.

Бэзил Смит стоял у стены. Его руки не были связаны — бежать из этой ловушки было некуда. Лицо узника казалось на удивление спокойным и бесконечно усталым; так выглядит человек, который полностью примирился со своей участью. Перед ним замерла расстрельная команда из шести бойцов. Согласно протоколу, их лица скрывали маски, превращая живых людей в безликие орудия правосудия. Койн стояла чуть поодаль в безупречной военной форме, заложив руки за спину. В качестве обязательных свидетелей присутствовали Пит, Хеймитч и Боггс — кто-то должен был сохранить память об этом моменте.

Койн сделала шаг вперёд, и её голос, сухой и официальный, заполнил тишину:

— Бэзил Смит. Вы признаны виновным в государственной измене, шпионаже и передаче секретных сведений вражеской стороне. Приговор суда — смертная казнь через расстрел, — она выдержала паузу. — Вам предоставляется право на последнее слово.

Смит поднял голову. Его взгляд прошел мимо Койн и остановился на Пите.

— Моя жена… и дочь, — голос его был хриплым и надтреснутым. — Вы… исполнили это? Они в безопасности?

Пит выступил вперёд.

— Их вывезли позавчера ночью. Операция завершилась успешно, сейчас они в Тринадцатом, под полной защитой, — он помедлил секунду. — Им сообщили, что вы пали смертью храбрых, спасая других заключённых.

Смит закрыл глаза. Глубокий, медленный выдох вырвался из его груди, словно он наконец сбросил неподъёмную ношу, которую тащил долгие годы.

— Спасибо.

— Не благодарите меня, — отрезал Пит. — Это было решение президента Койн.

Смит вновь открыл глаза и долго, изучающе смотрел на Койн.

— Вы не такая, как те, в Капитолии, — произнёс он негромко. — Те бы уничтожили всю мою семью. В назидание остальным.

Койн не проронила ни слова, её лицо осталось непроницаемой маской. Смит снова повернулся к Питу.

— Я не питаю иллюзий, я заслужил это, —