один любитель мудрости! — Ван дер Линде наконец поднял голову. Его очки блеснули, поймав свет. На мгновение я увидел в них своё искажённое отражение. — Что вам будет угодно, местер? Карты? Книги? Или, может, последнюю работу местера Декарта?

— Декарта? — я провёл пальцами по корешку ближайшей книги. Кожа была шершавой, потрёпанной и прочной, как у старых сапог.

— Да, его труды пользуются большим спросом. Моё мнение — бредятина чистой воды, — буркнул он, шлёпнув книгой по стойке. — Он опять выдумал что-то. Представьте себе, теперь он говорит, что глаз это просто стекло, как в подзорной трубе, но заполненное жидкостью.

В лавке находился знакомый мне доктор Ван дер Вейден, местный лекарь с вечно кислой миной. Он схватил книгу, открыл её на заложенной странице и ткнул толстым пальцем так, что бумага чуть смялась.

— Да сам-то он когда-нибудь видел человека изнутри? — голос доктора сорвался на раздражённый фальцет. — Вот здесь, смотрите, его рассуждения про шишковидную железу. Мол, именно там сидит душа. Так всё-таки душа есть? Или её нет? Реши уже, черт возьми!

Он хлопнул книгой по прилавку, не сильно, но достаточно, чтобы чернильница подпрыгнула и несколько капель упали на дерево. Ван дер Линде поморщился, быстро вытер пятно рукавом.

— Он философ, а не бургомистр, — отозвался ван дер Линде. — Ему не нужно ничего «решать». Ему нужно, чтобы книги покупали.

Доктор фыркнул, откинулся назад и скрестил руки на груди так, что старый камзол натянулся на животе.

— Да пускай себе продаёт свои книги, я и сам не против прочесть что-нибудь умное на латыни или на французском. Но хоть бы он сам верил в то, что пишет, — он снова схватил книгу, полистал её нервно, будто искал ещё одно доказательство. — В прошлый раз он тут рассказывал, что весь мир это одна большая машина. А когда я спросил, где же тогда место Богу, он ответил, что бог это главный часовщик, — доктор передразнил Декарта, поднимая палец к потолку. — «Он завёл мир и ушёл пить кофе!».

— Ну и что в этом плохого? — усмехнулся ван дер Линде в ответ. — Выходит, хоть кто-то умеет заваривать кофе как следует.

Я решил, что пора вмешаться, пока они совсем не увлеклись.

— Дайте мне «Навигационные таблицы Рейнера Потапиуса, издание 1634 года», будьте добры, — я положил на прилавок монеты.

Ван дер Линде ловко подцепил их корзинкой на палке — новомодной штукой, которую все теперь использовали, чтобы не касаться денег руками.

— Неужели правда, что Декарт живёт здесь? — спросил я, пока он заворачивал таблицы в бумагу.

— А где же ему быть по вашему? Декарт настоящий философ, быстро понял что к чему. Не стал дожидаться пока католики его осудят как Галилея, и приехал сюда. При дворе статхаудера его уважают. Скорее всего сидит в «Кафе де ла Короны», — ван дер Линде махнул рукой. — Он там каждый вторник и четверг. Приходит, заказывает кофе, садится в угол и что-то читает. Иногда с ним спорят заезжие студенты из Лейдена, но он их быстро отправляет читать свою «Геометрию».

— И часто вы с ним общаетесь?

— Когда как, — пожал плечами хозяин. — Заходит, покупает бумагу. В прошлый раз просил самую белую, без водяных знаков, говорит, формулы на ней лучше смотрятся.

— Да он просто сумасшедший, — фыркнул доктор. — Умный сумасшедший.

— Умный — это точно, — согласился ван дер Линде. — Хотя и странный, да. Вчера опять приходил и бормотал про какие-то «координаты». Говорит, что скоро все будут рисовать формулы, как карты. Я ему говорю: «Местер, вы бы лучше про тюльпаны что-нибудь написали — хоть денег заработаете». А он отвечает: «Тюльпаны — это спекуляция, а математика — это вечность», что-то в этом роде.

— Мой зять оформил кучу контрактов на эти чертовы тюльпаны, — доктор поднял обе руки, словно призывая Декарта в свидетели. — Говорит, скоро станет богачом. А я ему: «Сынок, если Декарт прав и весь мир — машина, то эта ваша машина уж очень сильно разогналась, скоро того и гляди, развалится».

В этот момент в лавку вошёл высокий мужчина в чёрном плаще. Лицо бледное, длинный нос с горбинкой, взгляд такой, будто он только что решил какую-то сложную задачу и не очень доволен полученным ответом.

— Добрый день, местер Ян, — сказал он по французски, снимая перчатки.

— Местер Декарт! — Ван дер Линде сразу расплылся в улыбке. — Мы как раз о вас говорили. Вот, клиенты интересуются вашей новой книгой.

Декарт кивнул в нашу сторону, бросил взгляд на прилавок.

— Надеюсь, не слишком критикуете?

— Да мы просто обсуждаем вашу теорию про глаз, — сказал доктор. — Вот вы говорите, что это просто оптика. А как же душа?

Декарт вздохнул, как будто этот вопрос он слышал уже сотню раз.

— Душа, местер доктор, не в глазе. Она в шишковидной железе.

— А где доказательства? Сколько желез вы препарировали?

— Доказательства? — Декарт усмехнулся. — Я же не мясник. Я философ. Мои доказательства заключены в логике.

— Логика логикой, но лягушек то вы всё равно режете, — не унимался доктор.

— Режу, — согласился Декарт. — Но только для того, чтобы понять, как работает машина. А душа, — он сделал паузу. — Душа это отдельный вопрос.

— То есть вы и сами не знаете? — подколол доктор.

— Я знаю, что сомневаюсь, — ответил Декарт. — А это, согласитесь, уже что-то.

Он взял со стола книгу, полистал, кивнул:

— Местер Ян, не забудьте заказать мне ещё бумаги.

— Будет сделано, местер Декарт, — поклонился ван дер Линде.

Декарт вышел, оставив за собой лёгкий запах табака и чернил.

— Ну и тип, — подвёл итог доктор.

— Зато философ, — добавил ван дер Линде.

— Философ-то он философ, — согласился доктор. — Но если он прав и весь мир машина, то кто её чинить будет, когда она сломается, если все пьют кофе?

Я вышел из лавки, прижимая к боку тяжёлый том таблиц. Мысль о машине и часовщике ещё висела в голове, как дым от погасшей свечи. Но на набережной вдоль земли стелился самый настоящий дым, и пах он тлеющим можжевельником и полынью. По указу коллегии бургомистров улицы окуривали против заразы.

Путь до конторы лежал через площадь. Я остановился у Стадхёйса, где всегда вывешивали объявления. На стене, как обычно, был прикреплён свежий лист, бумага была ещё влажной от клея. Список больных и умерших за предыдущий день, чёткий канцелярский почерк, пять строчек. Ткач с Йордана, грузчик с верфи, жена бочара и её двое детей. Ещё три имени внизу были выведены косо и с ошибками, явно записанные со слов — иностранные моряки. Городская бюрократия аккуратно фиксировала убыль населения. Прохожие бросали на лист беглый взгляд