– А ты, видать, из зажиточных. Богатое хозяйство. Тут самому не справиться. Наверное, работников держишь? – поинтересовался он.

– Зачем мне работники? – рассмеялся Василь Петрович. – Ты сынов моих видел? – Он показал свои мозолистые ладони. – Вот этими да ихними руками все сделано.

– Давно здесь живете?

– Да уж почитай лет десять. Ссыльный я, – пояснил Василий Петрович.

– Понятно, – красноармеец затянулся крепким самосадом…

Хорошо отдохнуть раненым так и не удалось. Поздно вечером в село вошел небольшой отряд красноармейцев. Среди них больше половины тоже были раненые. Старший среди них, найдя командира первого отряда, сообщил, что они держались до последнего, но Благовещенск взят белыми с помощью японцев.

– Они идут по нашим следам, – торопливо сказал он, – Надо уходить. Я думаю, к утру белые будут здесь.

– Жаль, не удалось отдохнуть. Будем уходить. Слушайте меня, – обратился он к бойцам только что подошедшего отряда. – Коней не расседлывать. Три часа на отдых – и выступаем.

Найдя Ложкина, командир попросил его, чтобы жители села накормили всех бойцов и дали продуктов в дорогу.

– Хорошо, я распоряжусь. Только вы уйдете, а как придут опять старые порядки, то нас, всех членов комбеда, повесят на первой же березе.

– Да… – Командир немного задумался, потом решительно тряхнул головой. – Вам надо уходить с нами. Я думаю, что мы еще вернемся сюда. Собирай своих членов комбеда, через три часа выступаем.

Николка Дугин, услышав, что скоро власть меняется, сразу понял: ему теперь хорошо не покажется. Он заметался, ища Ложкина, и успокоился только тогда, когда тот сообщил ему, что они уходят вместе с отрядом.

– Иди собирай харчи в дорогу, скоро уходим.

– Я щас… я быстро, – испуганно проговорил Дугин и трусцой побежал к своему дому.

Елизавета кинулась в плач, заголосила, когда узнала, что муж собирается уходить с отрядом.

– И на кой черт тебе сдался этот комбед! Жили спокойно, от людей не прятались. А на кого же ты нас покидаешь?! – заливалась она.

– Цыть! Замолчи! Лучше харчей побольше собери в дорогу да белья теплого. Видно, надолго уходим, – мрачно сказал Дугин, тоже мысленно ругая себя за то, что связался с комбедом.

«И правда, на кой она мне сдалась, эта власть народная? Сидел бы спокойно сейчас дома, в тепле, а не бежал, как пес паршивый, от семьи. Какая мне разница, кто нами правит», – уныло думал Николка, собирая мешок в дорогу. Потом, плотно поев, опять под причитания Елизаветы, он оделся и вышел из дома.

Еще до рассвета отряд ушел из села. Наступила зловещая тишина, как перед бурей. Опять на ночь крепко запирали ворота, задвигая все засовы, словно это могло спасти от надвигавшихся перемен.

13

Только успел уйти из села красноармейский отряд, а с ними и все члены комбеда, как на следующий день в Семиозерки вошел большой конный отряд белогвардейцев и казаков. Победным строем войдя в село, офицер на черном как смоль коне сразу поинтересовался, где дом старосты. Кто-то указал ему. Подъехав к дому Дорохова, стали стучать в ворота. Вышел Пров Емельянович.

– Вы староста? – спросил офицер, поигрывая нагайкой.

– Да, до прихода красных я был старостой.

– Вас никто с этой должности не смещал. Так что будьте добры с сегодняшнего дня исполнять свои обязанности. А впрочем… – офицер на минуту задумался. – Соберите народ, я сам скажу об этом. Хватит, похозяйничала голытьба.

Ударили в железо, и народ стал собираться к месту схода. Когда собралось довольно много сельчан, офицер, взобравшись на пень, объявил, что большевики ушли навсегда и опять наступают старые порядки. По всем вопросам обращаться к старосте – он кивнул на Дорохова, стоящего рядом. Объявив это, офицер подошел к Прову Емельяновичу.

– А вам, господин староста, представить мне списки всех смутьянов и тех, кто кормил и поил здесь эту недобитую красную сволочь.

– Господин офицер, все члены комбеда, эти активисты большевистские, ушли с красными, а что касается тех дворов, где на постое стояли красные, так это, почитай, все село. У меня тоже пять человек квартировалось. Нас не спрашивали, хотим мы этого или нет. Так же, как и вы, пришли и остановились в селе.

– Господин староста, вы сами, случайно, не большевик? – офицер, помахивая нагайкой, вплотную подошел к Дорохову и пристально посмотрел ему в глаза.

Пров Емельянович, не моргнув, прямо взглянул на офицера.

– Не надо, господин офицер, меня пугать. Я уже двадцать лет старостой в этом селе. Недавно я был на съезде хлеборобов в Песчано-Озерском и строго выполнил постановление съезда – из нашего села ни один человек не был мобилизован в Красную армию. Так что не путайте меня с большевиками. Я всю жизнь служил верой и правдой царю и отечеству.

– Ну что ж, похвально, господин староста, а с остальным мы сами разберемся. Распустите народ.

Вернувшись после схода домой, Василь Петрович на расспросы домашних махнул рукой.

– А-а! Опять власть сменилась. Нам-то что с этого? Нас это не касается. Вон урожай еще не весь собрали, картошка не выкопана. Своих дел хватает, не до разговоров.

– Вот и правильно, – согласилась Марийка с мужем. – У нас своих забот полно.

Галина, укачивая на руках маленького сына, поинтересовалась:

– Мой отец был на сходе?

– А как же. Он опять назначен старостой.

Галина вздохнула:

– Уж лучше бы отец не лез в это дело. Что ему надо? Земля есть, дом, хозяйство, жил бы спокойно.

– А его и не спрашивали. Они просто вернули старую власть. Ладно, поживем – увидим.

Казалось, все в Семиозерках установилось, как прежде. Жители успокоились, перестали бояться и запираться на ночь на все запоры. Уже по вечерам опять собиралась молодежь на посиделки. Доходили слухи о бесчинствах и зверствах белогвардейцев и японцев, но в это мало кто верил, уж слишком спокойно было в последние дни.

Неожиданно по первому снегу в Семиозерки прибыл небольшой отряд белых в сопровождении еще невиданных японских солдат в красных шапках. Штаб разместился в доме старосты. К вечеру собрали сход. Дорохов зачитал нормы фуража и продуктов, которые необходимо сдать каждому двору, а также приказ командующего белой армией о мобилизации: всему мужскому населению до сорока лет быть готовыми к мобилизации в белую армию.

Макиенки вернулись со схода мрачные и молчаливые. Женщины с тревогой смотрели на них, но ничего не расспрашивали, ждали. Ужинали, не проронив ни слова. Марийка не выдержала:

– Василь, что случилось-то? Ну, рассказывай, не томи.

– Плохо дело, мать. Продукты, фураж – это мы им поставим, а вот сынов своих под пули я не пущу. Одно дело –