прошелестел он, протягивая куклу костлявыми пальцами. Ту, с лицом, намалеванным охрой на глиняной головке. – Она тебя искала. Как и ты ее.

– Да у меня-то четыре медяка всего и есть, мастер, – сказала Шаланай.

– Духи выбирают сосуды не случайно. Возьми. – Старик положил куклу на край прилавка. – Не обижай. Заботься. Играй. Люби.

В тот день она унесла игрушку домой. Там, при свете чадящей лучины, Шаланай рассмотрела ее пристальнее. Кукла была поломанной, как и сама хозяйка. Одна ножка короче другой – точно хромая. Деревянные руки потрескались, волосы из сизой пакли спутались, как стебли осоки. На нарисованном глиняном лице краска почти уж стерлась. Но глаза – яшмовые, мутные, пузырящиеся внутри, как кипящая вода, – смотрели живо. Как и ее собственный. Сизый.

Но хуже всего был живот. Распоротый, зияющий могильной ямой. Ткань разошлась, обнажая тряпичную рану – черную дыру. Пустую. Голодную. На прилавке этого не разглядишь. Белое, грязное, платьице в горошек скрывало расходящийся шов и обрывки ниток.

Шаланай провела пальцем по кукольному шраму. – Бедненькая моя, – прошептала она, прижимая куклу к груди. – Тоже изуродованная. Тоже никому не нужная.

В ту ночь, когда ветер шипел за ставнями, а в печи уютно трещало, Шаланай зажгла лампу, достала толстую иглу, заправила нитку – ну ту, что берут для починки парусины, и села, поджав больную ногу.

– Сейчас исправлю, – сказала она. – Все поправлю. Все правильно сделаю. Закрою, зашью, не будет больше болеть.

Все на Севере знают: мы покупаем вещи, чтобы заполнить дыры в нашей жизни. Мы пытаемся починить куклы, когда нужно чинить себя.

Она взяла тряпичное тельце на колени. Лицо ее было близко. Яшмовые глазки смотрели в упор, не мигая. И в этих пузырьках, внутри зрачков, вдруг что-то зашевелилось. Медленно, вяло, завращалось – как листья в речном водовороте.

Шаланай вонзила иглу в мягкий край распоротого живота куклы. Потянула нить. Стежок. Еще один. Ткань сжималась под пальцами, как воспаленная рана.

– Сейчас починю… Сейчас исправлю…

И тут нарисованный рот куклы раскрывается. Беззвучно, неестественно. Губы не двигаются, просто появляется черная щель – каверна на глиняном личике. В голову Шаланай проникает голос, скребущий, как сухие ветки по стеклу: «Исправить? Исправить нельзя. Только уничтожить. Только порвать на куски. Только быть частью темноты».

Все на Севере знают: мы куклы с распоротыми животами, набитые болью воспоминаний.

С каждым стежком игла врезается в пальцы, как раскаленная, режет, оставляя тонкие глубокие раны. Шаланай видит, что каждая капля крови исчезает в тряпичном теле. Будто она поит куклу собой.

«Такая же сломанная, как я? – трещит голос в голове. – Хромые ошибки, которые нельзя исправить? Знаешь, как на бойне? Одним перерезают горло, а порченых сжигают целиком. И это тебя должны были сжечь».

Ткань сопротивляется, словно живая кожа. Нитка натягивается – живет своей волей, пытается выскользнуть из игольного ушка. Вдруг один из яшмовых глаз куклы с хрустом раскалывается. Так трескается лед, когда на него наступает тяжелый сапог с медными пуговицами. Так ломается кость маленькой девочки под ногой хозяина.

Трещина расползается по всему кукольному личику, и оттуда, изнутри, как из рассеченного улья, валят черные осы. Огромные, блестящие, с изогнутыми иглами вместо жал. Вылетают роями, бесшумно, собираясь в облако, кружа над куклой.

Шаланай застывает. Глаза широко раскрыты, руки дрожат, игла опять становится холодной и выпадает из пальцев на пол.

Тишина. Осы не жужжат. Медленно, одна за одной, они летят к лицу Шаланай. Прямо к сизому глазу. К тому самому, что когда-то разглядел призрачный полосатый хвост в яме, полной хвойных веток.

«Мы – просто глаза, которые видели то, что не должны были видеть, – шепчет голос в голове Шаланай, – моя очередь поглядеть на тебя».

Она пытается заслониться, закрыть лицо ладонями, но рой уже ныряет тонкими струйками, между пальцами, вокруг пальцев, сверху, снизу – прямо в глаз, прямо внутрь. Под веко. В зрачок.

Внутри раздается влажный, хлюпающий звук – будто вдавливают кулак в забродивший арбуз. Шаланай кричит, но звук выходит рваный, глухой, как из колодца. Она рвет ногтями лицо, царапает кожу в попытке вытащить ос, но рой продолжает исчезать в глазу, словно ныряя в бесконечную нору.

Когда в комнате и в голове снова повисла тишина, Шаланай медленно опустила руки. Тело дрожало мелкой дрожью. В темном оконном стекле под слабым светом лампы она разглядела отражение лица: сизый глаз стал черным, абсолютно угольным, как выжженная барсучья нора. Из-под века слезою тянулась тонкая струйка чего-то блестящего – не кровь, не мед. Деготь. Черная смола.

Кукла сидела на сундуке, неподвижная, с изломанной ногой, с распоротым, так и не зашитым животом. Улыбка ее стала шире. Намного шире, чем прежде, а из-под платьица выглядывал кончик полосатого пушистого хвостика.

Все на Севере знают: некоторые раны лучше оставлять открытыми – закрытые гниют изнутри.

Шаланай стала оболочкой. Живой куклой с чужими глазами. После той ночи сизый глаз навсегда стал угольной дырой, сочащейся смолой, – непрерывно, безостановочно. Когда она спала, подушка пропитывалась темной жижей, застывающей к утру коркой, похожей на засохшую кровь. Когда бодрствовала, приходилось собирать черные слезы в глиняную миску, выливать за порогом, где земля шипела и умирала от каждой капли.

На улицу она выходила, обматывая лицо тряпками – слой за слоем, как бинтуют гниющую рану. И глаза бинтовала – даже щелки между грязными полосками ткани не оставалось. Она прекрасно видела сквозь. Новым глазом. Тряпки пропитывались быстро – сперва становились влажными, потом чернели, потом начинали смердеть прелой листвой. Долго она не ходила. За водой, да, может, к пекарю. – Ведьма, – шептали за спиной в деревне. – Порченая. С духом спуталась. Хвост растет у ней.

Шаланай ковыляла сломанной ногой и все слышала. И знала – говорили правду. По ночам из-под рубахи вылезал хвост, длинный, пушистый.

Куклу больше не трогала. Боялась. Однажды попробовала взять игрушку в руки, и в голове взвился рой – не ос, нет. Шершней. Огромных, черных, с жалами из ржавых ножей. Они впивались в ее кожу изнутри и жгли. Грызлись в голове, как черви в лежалом яблоке. Все она видела угольным глазом.

Один старый Бурелай не шарахался от нее. Тот самый лодочник, что ногу перевязал. Почти уж и слепой, седой, с трясущимися руками. Из первой деревни еще, где Шаланай была не ведьмой, а просто калекой. Юным испорченным товаром.

Приходил иногда к ее двери в сумерках, когда солнце тонуло в реке, а мошкара слеталась на поселковые фонарики. Садился на ступеньку у порога. Никогда не просился войти. Шаланай выносила ему чашку с похлебкой из водорослей.