на учения на полигон в пустыне и привозил нам образцы среднеазиатской фауны. Однажды он привез целый чемодан маленьких зеленых черепашек с еще мягкими панцирями, и они расползлись по всей квартире, как изумрудные бусины. Потом мы раздарили их друзьям и соседям в нашем доме. Иногда папа мог прихватить экзотических или даже опасных обитателей пустыни, например скорпиона, фалангу или варана. После попыток укротить этого маленького крокодила, который одним ударом хвоста разбил вдребезги аквариум, мы отнесли его в местный кружок юннатов во Дворце пионеров. Туда же отправились и скорпион с фалангой.

Для папы не было ничего невозможного, он умел из железок и палок создавать нечто потрясающее. Из обломков металлолома он собрал нам три велосипеда, и мы колесили на них по Самарканду. Он боролся с засухой и страшной жарой летом и копал во дворе бассейн для детей. А еще поставил нам турники на детской площадке, чтобы все мы могли заниматься спортом. Мы с братиком ходили в секцию спортивной гимнастики, были юными гимнастами, крутились и подтягивались на турниках во дворе, как обезьяны. А сестра моя Аллочка любила зависать на турнике вниз головой, зацепившись согнутыми в коленях ногами за перекладину, раскачивалась, как маятник, и ее белые волосы развевались на ветру.

– Алла, Лена, Вова, домой! – зазывала нас мама на обед, и мы бежали на ее зов.

Мама жарила нам картошку, варила макароны по-флотски, готовила узбекский плов и украинский борщ, а иногда по большим праздникам она пекла торжественный торт «Наполеон». А папа умел достать из морозилки пельмени и прям замороженными их и жарил в подсолнечном масле. И ничего вкуснее из моего детства я вспомнить не могу.

Мы много путешествовали и ездили по бескрайним просторам нашей огромной страны. Родителям всегда было очень легко сорваться с места, собраться и ехать по зову папиной службы. Самым длительным и незабываемым путешествием была поездка из Самарканда в Краснодар через всю страну: на поезде, потом на теплоходе по Каспийскому морю, а потом уже самолетом.

Сначала мы ехали три дня по сорокаградусной жаре через две пустыни – Кызылкум (красная) и Каракум (черная). Бескрайние песчаные барханы и солончаки, сияющие под раскаленным оранжевым солнцем, сменялись вдруг алыми маковыми полями. Это потрясающее бесконечное маковое пространство навсегда осталось в памяти как самое яркое впечатление детства. С этими маковыми полями могли сравниться только горы тюльпанов, которые нам тоже посчастливилось видеть, когда мы ездили с папиными друзьями на маевки в горы.

Вот тогда я поняла, почему пустыня Кызылкум называется красной. Оставалось только выяснить, почему же другая называется черной.

Пустыня оказалась вовсе не такой уж и пустынной, а очень даже живой. Мы видели черепах в огромном количестве, тушканчиков, лисиц и верблюдов. Я рисовала все, что видела за окном, а братик с сестричкой считали, сколько каких животных всего увидели. Мама изнывала от нестерпимой жары и постоянно укрывалась мокрой простыней, которая моментально высыхала. Папа был на постоянной связи с проводником, веселым выпивохой, играющим на гармошке. Он предупреждал об остановках и давал ценные наставления, когда нужно бежать запасаться водой на станции или как вести себя с местными продавцами. Они торговали вязаными верблюжьими шапками и кумысом. Но деньгами не брали, а просили взамен овощи и фрукты, потому как в пустыне, кроме верблюжьей колючки, ничего съедобного не росло. Про такой бартер мы заранее не знали и не подготовились.

Одна из остановок длилась целый час, и где-то недалеко был водоем, в котором папа и еще пара отчаянных парней из вагона непременно решили искупаться. Папа всегда отличался удивительной смелостью и ловкостью, любил рисковать и буквально ходить по карнизам, к тому же на руках. Моя любимая фотография – где папа запечатлен на карнизе какой-то крыши в стойке на руках. Дух захватывает просто от одного только взгляда!

– Не надо, Володя, не рискуй ты с этим водоемом. Пока вы туда доберетесь, пока обратно, мало ли что, – заволновалась мама.

Но папа был одержим идеей освежиться, жара была поистине оранжевой, невыносимой.

– Не переживай, Зиночка! Я только туда и обратно, – пообещал он и поспешил к поиску водоема. Час прошел очень быстро, папа не появлялся.

Поезд дернулся, оборвав наши сердца, громыхнул своими составами и медленно тронулся. Мы все сидели в нашем купе в оцепенении и ужасе. Поезд набирал скорость, папы не было. Мы втроем как-то самопроизвольно начали плакать, мама побледнела и молча сидела с закрытыми глазами. Она не плакала. Мама никогда не плакала. Я ее видела плачущей только раз в жизни, в день смерти Юрия Гагарина.

Тем временем поезд разогнался и понесся со страшной скоростью, не спросив у нас разрешения. А наша семья оказалась вдруг без машиниста, без рулевого и капитана. Теперь сразу всем стало ясно, кто именно у нас был главным. Состав мчался, летел в никуда, в черную дыру. За окном тоже все было черным-черно, и тогда я поняла, почему пустыня называлась черной – Каракум. Она проглотила нашего папу.

– Остановите поезд! – просила я, вся зареванная, проводника. – Надо искать папу!

– Не волнуйся, детка, догонит нас твой папа, не первый раз такое, не беда.

Проводник оказался прав. На следующей остановке папа появился вдруг, как мираж из бесконечных раскаленных песков. Красивый и сильный, смеющийся и ликующий! Он догнал нас на другом скором поезде. Папа стоял в дверном проеме нашего купе, и за его спиной снова заголубело небо, и пустыня мигала нам красными маками, а мама стала вдруг смеяться и осыпать папу бесконечными поцелуями и упреками. А мы только и умели тогда, что слезы лить то от горя, то от счастья.

На одной из станций к нашим окнам вплотную подошел огромный двугорбый верблюд, который что-то бесконечно жевал. Он равнодушно посмотрел в окно и, не найдя в нашем купе ничего интересного, отвернулся и застыл в ленивой позе. Мой задиристый рыжий братик из кожи вон лез, чтобы раздразнить и расшевелить этого надменного корабля пустыни. Вовка корчил всевозможные рожи, кривлялся, улюлюкал, свистел, прыгал и махал руками. И вдруг этот невозмутимый кэмел медленно развернулся и со всего своего верблюжьего величия плюнул в наше окно, благо оно было закрыто. Вот это был выпад, урок на всю жизнь, мы хохотали до спазмов в животах, но и струхнули тоже. У верблюда были очень страшные огромные желтые зубы.

Мой братик был и в самом деле не просто рыжим, а даже оранжевым, как в той песенке про оранжевое небо. Мама часто рассказывала, что, когда родился Вовочка, в окно