Это живо в памяти по сей день…

Как в ночь перед отъездом из Киева я втайне от всех пробралась к Пушку… Как обнимала его, утешала и, давясь слезами, просила прощения. За всё – за свою грубость, за то, что вынуждена оставить его… За Егора, который так и не узнал о своём брате. И обещала… клялась Пушку, что Ли обязательно за ним вернётся. Я правда очень верила в это! А Пушок смотрел на меня своими умными глазами и тоже верил… А на следующий день я уехала. Как же он звал меня… скулил, плакал мне вслед… А я даже не обернулась, чтобы взглянуть на него… в последний раз.

И на девчонок не оглянулась. И на маму. И папе в глаза не смотрела… весь путь до самого Воронцовска. И потом… Когда он оставил меня, передав Бабане с рук на руки. Её я тоже не хотела видеть. Долго. С того самого момента, как она распахнула перед нами дверь и с жёсткой ухмылкой поприветствовала: «Чудны дела твои, Господи! Ну?.. И что вы тут растопырились? Заходите, раз припёрлись… родственнички, мать вашу!»

Мы с папой вошли. И моя жизнь изменилась…

Стешка писала мне почти каждый день и часто высылала фотографии Пушка. Он казался вполне довольным жизнью… Целых полгода. Но в один из дней с ним что-то произошло. С раннего утра и на протяжении всего дня Пушок сильно нервничал и даже не кушал… А к вечеру вдруг залаял, заскулил, заволновался… перемахнул на глазах у сестрёнки через забор и всё… Больше он не вернулся.

Помню, Бабаня сказала мне, что собаки чувствуют свою смерть и уходят… Какой бред! Пушку только пять лет было – совсем ещё мальчик… А вот что чувствуют – это правда. Про собак не знаю, а птицы точно чувствуют. Мой Ричи ведь тоже всё понял – отпускать меня не хотел, со мной рвался… А я не поняла… не почувствовала… не услышала… Снова предала. И потеряла.

Всё помню… Как будто вчера это было…

Как сквозь толщу воды или сквозь время… в моё сознание проникает голос.

– Что? – не расслышав вопрос, я подняла глаза на Гора.

– Про Пушка, говорю, расскажешь? – он повторил вкрадчиво и почти ласково.

Змей-искуситель…

– Нет, – отрезала я резко и поёжилась от холода. – А ты, хозяин, всегда гостей на улице выдерживаешь?

Глава 22

Аика

Гор развалился в широком кожаном кресле возле камина и увлечённо просматривает запись с моего видеорегистратора. В третий раз уже смотрит и ещё ни слова не произнёс. А вот за мимикой своей не следит, зато я наблюдаю с большим интересом. И чувство, как будто подглядываю. Гор очень скуп на эмоции, и обычно по выражению его лица бывает сложно разобраться – доволен он или, наоборот, зол.

Привычный Гор – это надменный прищуренный взгляд, брезгливо изогнутые губы и неизменный девиз: «Весь мир – дерьмо, а люди – паразиты!» Но не исключено, что на деле всё ещё хуже – воронцовская земля полнится невероятными слухами об этом человеке. А город у нас совсем не маленький.

Прозвучало негромкое «Хм!..» и Гор улыбнулся. Зрелище для крепких духом, а я как раз из таких.

Терпеливо жду вердикт.

Жду нетерпеливо…

– Ну, и что ты молчишь? – это я уже задолбалась ждать.

– Не-эт, детка, – наконец произнёс Змей и постучал пальцем по моему регистратору, – на эту шнягу компромисс не натянешь.

– И-и… что это значит? – осторожно спрашиваю.

– То, что ты ему и пообещала, – очень довольный Змей выбрался из кресла и крадущейся походкой направился ко мне. Покрутил плечами, головой, хрустнув шейными позвонками, а у меня в профессиональном азарте аж пальцы зачесались дорваться до его шеи. Помять… И свернуть её на хрен!.. Потому что, пока до сути доберёшься, все нервы себе измотаешь.

Я отвернулась к окну, чтобы не выплеснуть крамольные мысли, и уставилась на неугомонных собак. Рука Гора опустилась на моё плечо и слегка его сжала, будто проверяя на крепость. Я недовольно покосилась на эту руку… Кисть не по-мужски изящная, с длинными музыкальными пальцами и идеальными ногтями.

– Хочешь его Авдотью? – прозвучало почти в самоё ухо, и меня аж озноб пробрал от такой близости. А ещё раздражение от непонимания…

– Какую Авдотью? – я передёрнула плечами, сбрасывая нахальную конечность.

– Audi, которую ты пнула, – пояснил Гор.

– Ты что, серьёзно? – я недоверчиво посмотрела в его глаза… Но там всегда всё серьёзно. – Да зачем мне эта низкорослая каракатица? На ней же ни на бордюр не заедешь… И вообще!.. Ты забыл, что ль, в каком районе я живу? Там на гусеницах надо ездить. Не-э, мне б зеркальце подправить и бампер…

– Как скажешь, – равнодушно ответил Гор и уставился в окно.

– Будешь искать этого мужика?

– Зачем? Тогда он вообще не расплатится. Са-ам объявится, – лениво протянул Гор и кивнул на веселящихся за окном собак: – Нравятся?

– Собаки как собаки… Это же лабрадоры?

– Ну да…

– А я, представляешь, раньше думала, что они двортерьеры. Вообще считала, что породистые – только те, у которых хвосты отрублены.

– Купированы, – усмехнулся Гор.

– Да какая разница, ты ж понял… А рыжему, с придурочным именем, сколько лет?

– Обоим чуть больше года. Дети ещё… А-а… твоему Пушку благородному?

– Одиннадцать… пожилой уже. И он не мой, – я резко отпрянула от окна. – Может, займёмся делом? Кормить ты меня всё равно не собираешься, а лишнего времени, ты сам знаешь, у меня нет.

– Знаю… – Гор окинул меня странным взглядом и провёл рукой по моим волосам, заставляя напрячься. – Как там, кстати, твои очаровательные куколки?

– Отлично… скучают, пока ты меня маринуешь здесь, – сцепив зубы, я стойко выдерживаю недолгую и совершенно неожиданную ласку и, наконец выдохнув с облегчением, напоминаю: – Время, Гор. У меня самолёт вечером, не забыл?

– От своего раненого бойца бежишь? – спрашивает с ехидной ухмылкой, распаляя мою злость. – Это же ОН, Айка? Ну, призна-айся – он?

– Гор, – я смотрю в его стальные глаза, – а помнишь, я просила тебя помочь?

– И-и?..

– А переться в мою личную жизнь?.. – я выдерживаю паузу, не разрывая зрительного контакта, но Гор продолжает ухмыляться. – Вот и