с проволоки, — сказала Берсенева коротко. — Куриная слепота.

— У меня тоже — один.

— Знаю. Слышала от Курапова.

Он не повёл бровью. И опять было видно, что разговор у них служебный, и оба умеют держать его служебным до точки, после которой — иначе нельзя.

В дальнем углу второго шатра, у стены, между нар и парусиной, было место, куда не доходил ни голос Анны Игнатьевны от двери, ни стук с двора. Берсенева остановилась здесь — не потому, что выбрала, а потому, что обход здесь кончался. Волков остановился рядом. Он смотрел на парусину, она — на шинель раненого через нар.

В этом углу под левой ключицей у Волкова в первый раз с возвращения в Янтай — он сам потом не сумел бы объяснить, почему именно здесь, в шатре на саманном дворе под Лаояном, между низкой нарой и парусиной с заплатой в виде креста, — иконка отозвалась тёплой ровной нотой. Не такой, какой она отзывалась на плацу третьего апреля, и не такой, как на плацу десятого; те были плотнее, шире, рабочей. Эта была тоньше и уходила глубже под рубашку, к плечу.

Он отметил ноту, не удерживая её.

Берсенева не подняла головы. Она знала, не глядя, что он стоит на полшага ближе, чем стоял у двери.

— Через какие сроки вы ждёте? — спросила она негромко, всё ещё для службы.

— До полуночи в воскресенье — точно нет. С понедельника — первая волна.

— Готова.

Они вышли из шатра.

* * *

На крыльце пункта Анна Игнатьевна задержалась — у неё под рукой оказалась опись, и Соломатин ждал её внизу, у двуколки, чтобы расписаться. Берсенева и Волков остались на крыльце вдвоём, и эта вдвоём минута была не от чьего-то решения, а от того, как сложился день: ампутация отняла у Анны Игнатьевны пять минут больше, чем могла, а Соломатин знал свою службу и на крыльце не стоял.

Волков надевал перчатку на левую — медленно, как человек, у которого левая ладонь к перчатке привыкает дольше правой, — и глядел во двор.

— До воскресенья — полтора суток, — сказала она.

— Полтора. — Он застегнул крючок на воротнике. — Я не знаю, какие у вас будут сутки после.

— У меня будут сутки после, какие будут у вас.

— Я понимаю.

Между ними прошёл по двору ездовой с пустым ящиком, кивнул и ушёл. Берсенева убрала прядь, выбившуюся ещё с утра, тыльной стороной правой ладони — не для него; жест был старый, домашний, она его не контролировала. Волков отметил, не подавая виду.

— Дмитрий Алексеевич.

— Слушаю.

Она помолчала. Сказать ему всё, что в ней за пять янтайских дней набралось, она не могла, потому что для службы сегодня этого не было нужно, а вне службы они оба здесь не имели права быть. Поэтому она сказала то, что когда-то сказала ему в перевязочной на Тигровом хвосте, и что после этого ни разу больше не говорила:

— Не загадывай дальше Петербурга.

Он не улыбнулся. Не наклонил головы. Помедлил полсекунды и ответил:

— Слушаюсь, Наталья Дмитриевна.

Это «слушаюсь» было не служебным. Они оба это слышали. И оба сделали вид, что не слышали ничего, кроме служебного.

— У вас Огнев один на станции?

— С Аскинадзе.

— Тогда не задерживайтесь.

— Не задержусь.

Он надел фуражку, кротко козырнул и сошёл с крыльца. Анна Игнатьевна, как раз закончившая с описью у Соломатина, поднялась навстречу — он остановился, поздоровался с ней по имени-отчеству, как полагалось, поблагодарил за приём и ушёл со двора, не оборачиваясь.

Берсенева стояла на крыльце, пока шинель его не скрылась за саманным углом. Потом ещё секунду — пока не скрылся плечом Огнев, которого она увидела от станции через двор; Огнев нёс шашку и кофейник без ручки, держал кофейник тряпкой, и у Берсеневой в первый раз за день дрогнуло в правой ладони — не от слабости, а от того, что некоторые предметы умеют возвращать тебе сразу всю прошедшую зиму. Она удержала.

Анна Игнатьевна поднялась на крыльцо, не глядя на неё, и сказала ровно:

— У меня в десятом тяжёлый ушёл к двенадцати. Я переписала. Список готов. Послать?

— Послать.

— На всё про всё — ещё один, с бедра. Будет к шести.

— Я приму.

Они вошли в комнату обе. Дверь Анна Игнатьевна прикрыла за собой так же, как открывала, — без стука.

* * *

Раненый с раздробленным бедром приехал в шесть с минутами. Сани были забрызганы сверху до бортов рыжей лаоянской глиной; ездовой дрожал не от холода, а от усталости, и не сошёл с облучка, пока двое санитаров не вынули раненого на носилки.

Это был унтер-офицер 19-го Восточно-Сибирского стрелкового полка, лет тридцати, с короткой светлой бородой и серыми, уже отстраняющимися глазами. Бедро перебито выше колена — шрапнелью; жгут наложили в полевых условиях два часа назад, и эти два часа кость уже считала по-своему.

Берсенева работала с ним, и доктор Никольский работал с ним, до десятого часа. К десятому часу стало понятно, что сердце не держит.

— Имя, — сказала Берсенева тихо.

— Григорьев Пётр, — ответил санитар.

— Откуда?

— Калужская.

— Записываю.

Она записала. К одиннадцати без четверти Григорьев Пётр перестал дышать. Она провела карандашом тонкую горизонтальную черту в графе «ход» и поставила точку сбоку. Это значило: имя в утренний список не попадёт, оно уйдёт другой бумагой, через старшую сестру милосердия санитарного поезда, в Харбин, и где-то в третий или четвёртый раз за месяц вышло так, что писать одну и ту же бумагу в одну и ту же сторону приходилось дважды за сутки.

Анна Игнатьевна стояла у двери. У неё в руке был свёрнутый список — тот, утренний, с Митрохиным и тремя другими, давно готовый к отправке, но не ушедший, потому что Анна Игнатьевна решила в полдень, что лучше уйдут оба списка вечером, чем дважды поедет ездовой.

— Уходит сейчас, — сказала Берсенева.

— Ухожу.

Берсенева встала. Она прошла в первую комнату, к столу, проверила, чтобы лампа была на нижнем фитиле — на ночь хватит, — и собрала листы в одну стопку. Двойной утренний; плотный серый дневной; третий, который только что закрыли по Григорьеву. Перевязала суровой ниткой крест-накрест.

— Анна Игнатьевна.

— Да.

— Передайте Софье Васильевне: с куриной слепотой я ей напишу отдельным письмом завтра.