К двенадцати на крыльце пункта стоял подъесаул Соломатин.

Берсенева увидела его впервые так близко — в санитарном поезде Софьи Васильевны она его всегда видела со спины, через окно, или в фуражке без значка. Сейчас он был в синем казачьем чекмене с жёлтым кантом по борту и в фуражке с белым верхом, чуть тронутой угольной сажей в околыше; невысокий, плотный, с серым лицом дорожного человека и со светлыми, уставшими глазами, в которых не было ни любопытства, ни просьбы. Возраст определить было трудно: между тридцатью пятью и сорока пятью; бороду брил коротко.

— Наталья Дмитриевна, — сказал он, козыряя. — От Софьи Васильевны — три ящика бинта, два ящика йоду, один ящик корпии в малых пачках, два мешка ваты. Распиской — у меня.

— Спасибо, Александр Парфёнович.

— И ещё. — Он поглядел в сторону станции, потом на неё. — С нами ехал капитан Волков. От Янтая. Сходит у развилки, к двум часам — будет здесь.

Берсенева смотрела ему в лицо. Он смотрел в её. Это было не «новость для сестры милосердия». Это была форма уважения от человека, который на интендантской службе третий год: предупредить заранее.

— Понятно, — сказала она. — Спасибо, что предупредили.

— Я думал — из вежливости.

— Вежливости в этом достаточно. Что у Софьи Васильевны?

— Отдыхает. Утром принимала с Дашичао. Тяжело принимала.

— Передайте, что список я сегодня к ней пришлю отдельно.

— Передам.

Соломатин козырнул ещё раз и пошёл с двумя ездовыми принимать бинт. Берсенева вернулась в первую комнату и села к столу. Карандаш под её пальцем чуть сдвинулся с линии. Она вернула его на место.

Анна Игнатьевна стояла у окна. Она не оглядывалась.

— Слышала, — сказала она.

— Я знаю, что слышала.

— Я чая ставить не буду.

— Не надо.

Анна Игнатьевна повернулась. Лицо у неё было такое, какое бывает у медиков, когда они знают, что человеку напротив сейчас не до медицинских формул, но и не до сочувствия.

— Утром придёт ещё один, — сказала она. — Девятнадцатый стрелковый, ранение в бедро, на санях. Везут через нас. К часу.

— Хорошо.

— И с куриной слепотой я схожу к старшему фельдшеру. Если он скажет про пайки — спишусь с Харбином сегодня сама.

— Спасибо.

Анна Игнатьевна вышла. Берсенева взяла лист — не тот, утренний, для Харбина, а другой, плотный, серый, на котором сегодня писать ничего не успели, — и положила перед собой. Отметила сверху дату: «16 апр. 1905».

Потом она сидела минуту, не двигаясь. На тыльной стороне правой ладони у виска осталась тонкая прядь — выбилась во время ампутации; она убрала её привычным жестом, не глядя в зеркало, потому что зеркала в этой комнате не было.

«Не загадывай дальше Лаояна», — подумала она; но это было слабее того, что она когда-то сказала ему вслух, и она мысленно поправила себя.

«Не загадывай дальше Петербурга».

Эта мерка была её собственная, и работала она не для него, а для неё.

Она положила карандаш ровно поперёк листа.

* * *

К двум часам пополудни ветер сменился, и облако поползло с северо-запада, со стороны Янтая. Запах со двора стал острее: к карболке прибавился запах сырой земли, выбитой колёсами. Берсенева услышала шаг у крыльца раньше, чем стук в косяк двери.

Шаг был ровный, без усилия, и чуть медленнее, чем шаг человека, который только что сошёл с лошади.

— Можно?

— Пожалуйста, Дмитрий Алексеевич.

Он вошёл и снял фуражку. Шинель была застёгнута на все пуговицы, шашка при нём, на левой; правая — в перчатке, левая — без. Лицо было серое от пяти янтайских дней, какие она видела раз в ноябре в Артуре и узнала бы теперь и в темноте. Под глазом — узкая, не вчерашняя тень.

— Здравствуйте, Наталья Дмитриевна.

— Здравствуйте.

Они стояли друг напротив друга, и ничего лишнего ни один не сделал. Она не подошла; он не подошёл. Это было не от холода. Это было от того, что при двух свидетелях — Анна Игнатьевна вошла за ним, с описью в руках, и встала в дверях, — личных движений в перевязочном пункте 3-й армии быть не должно.

— Я по делу, — сказал он, и это было первой настоящей фразой, и обоим было от неё легче.

— Слушаю.

— Батальон выходит в исходное в воскресенье, к четырём пополудни. Под Кудяйцзы. По эвакуации — у меня нужно согласовать линию.

— Ваш фельдшер?

— Курапов. Но Курапов остаётся при батальоне; он понесёт первый эшелон у себя. Через семь вёрст у меня — переправа, через двенадцать — пакгауз, дальше — ваша линия. Я хочу узнать, через какой пункт принимаете вы.

— Через тот, что вы видите. Но если у вас будет двадцать носилок одновременно — не примем здесь. Нужна вторая ось. — Берсенева взяла со стола лист, положила перед ним. — Здесь по числам — что мы можем за сутки. Полно у нас на двенадцати, тяжело — на восьми. Дальше — санитарный поезд Софьи Васильевны, на станцию.

Волков читал. Он читал быстро, как умел читать в Артуре, и так же, как там, не помечая ничего вслух. Анна Игнатьевна стояла у двери; её лицо было привычно врачебное, и она в самом деле смотрела на него «не как женщина», как Берсенева отметила про себя ещё в марте, когда они впервые вместе ехали санитарным эшелоном из Харбина.

— Если у меня пойдёт двадцать одновременно, — сказал Волков, — это у меня будет нехорошо.

— У вас может пойти двадцать одновременно, — сказала Анна Игнатьевна от двери, ровно, без интонации. — В первом бою всегда двадцать одновременно. Готовиться надо к этому числу.

— Готовлюсь.

— Тогда вторая ось — через нас, но дальше — в Харбин, по железной дороге, без перевалки в Лаояне. Список у меня пойдёт сегодня же.

Волков отметил движением головы, не кивком.

— Покажите шатры.

Берсенева провела его в первый шатёр, потом во второй. Они шли молча; Анна Игнатьевна шла за ними на полшага сзади, как полагалось, и вступала с описанием только на цифрах. Волков смотрел, как ставят носилки — где принимают, где разводят, где раздевают, где режут шинели, где списывают имя. Один раз остановился у нар Митрохина, поглядел на повязку и ничего не сказал.

— Этот — сегодня ночью