Он встает и уступает Светлане место за машинкой.

Светлана устраивается поудобнее, закладывает в машинку новый лист бумаги, ждет.

Суздалев, жадно затягивается папироской, делает, размышляя, несколько шагов по залу, бормочет, бросает рассеянный взгляд на Светлану.

—    Готовы?

—    Готова.

Еще секунду подумав, Суздалев начинает диктовать:

—    «В сумерки над полоской ничьей земли вспыхнул зеленоватый свет ракеты»... Я не быстро?

—    Нет-нет, ничего.

Суздалев диктует:

—    «Ничья земля, восклицательный знак... Нет, запятая, неправда, запятая, это наша земля, запятая, товарищ, запятая, это наша с тобой родная земля, восклицательный знак!..»

Стучит пишущая машинка.

Далекие московские позывные.

Тиканье метронома.

Расцветали яблони и груши,

Поплыли туманы над рекой,

Выходила на берег Катюша,

На высокий берег, на крутой...

В зале за роялем, с зажатой в углу рта погасшей папиросой, сидит Суздалев, перебирает клавиши.

Сияет на сцене украшенная самодельными игрушками невысокая пушистая елочка. Весело трещат дрова в печке-времянке. Из радиорепродуктора доносится постукивание метронома. Во главе редакционного стола, уставленного сейчас бутылками, стаканами и тарелками, в одиночестве, очень чопорный и подтянутый, сидит полковник Петерсон, поглядывает изредка на старинные — луковицей — карманные часы, которые он по давней штабной привычке положил перед собой на стол.

А возле рояля оживленным кружком стоят сотрудники редакции: здесь и Лапин, и Сотник, и Киселев с приглашенной им дамой, радисткой Ксенией Шаровой — крупной, полнолицей, в щегольских сапожках на толстых ногах, в гимнастерке, которая едва не лопается на груди, с бумажной гвоздикой в пшеничных волосах.

Облокотившись на крышку рояля, Ксения смотрит в упор на Суздалева и напевает, слегка фальшивя:

Выходила, песню заводила Про степного сизого орла...

Она передергивает плечами.

—    Надоела «Катюша», все, хватит! Скажите, капитан, а вы «Брызги шампанского» можете?

Суздалев ухмыляется:

—    Я все могу!

—    Ой ли? — хохочет, запрокидывая голову, Ксения. — Ой ли, капитан? Надо будет про это у Клавочки военторговской спросить... Мы ведь, капитан, не зря на связи работаем!..

Входят Долли Максимовна и сияющая Зиночка.

—    А вот и мы, здравствуйте!

—    Дамы, дамы явились! — нараспев восклицает Ксения.

—    Вы что ж это, кавалеры, дам не встречаете?! Привет дамам! Как ваше ничего?! — Она, весело пританцовывая, бросается к вновь прибывшим, здоровается, пристрастно оглядывает Зиночку, всплескивает руками: — Ай да Фомичева! Фу-ты ну-ты, корочки модельные! А мы в сапожках! — Она снова хохочет. — Нам в сапожках способнее... солдатское дело — такая работа!..

Петерсон досадливо усмехается, произносит в пространство:

—    Жанна д’Арк.

Киселев таинственно наклоняется к С узд а леву.

—    Слушай, Вячеслав, это не по-товарищески!

—    Что именно? Не понимаю! — сухо говорит Суздалев, перебирая клавиши рояля.

—    Понимаешь отлично! — злится Киселев. — У тебя

своя дама, у меня своя. Ксению Шарову я пригласил, зачем же ты мне дорогу переходишь?

Стук метронома становится отчетливее и громче.

Петерсон поглядывает на часы. Зубарев машет рукой:

—    Товарищи, прошу к столу!

Суздалев поднимается, хлопает Киселева по плечу.

—    Не горячитесь, Аркаша! Изживай, братец, собственнические инстинкты! Тем более что моя дама, судя по всему...

Он умолкает на полуслове. На лице его появляется странное выражение — это и крайняя степень изумления, и насмешливая растерянность, и откровенное восхищение.

В дверях зала стоит Светлана.

—    Это кто, а? — выкатывает глаза майор Сотник.

—    Ого! — говорит Зубарев.

—    Черт возьми! — говорит Суздалев и свистит сквозь зубы.

Светлану действительно трудно узнать. Она надела белое вечернее платье, туфельки на высоких каблуках, сняла свою неизменную шапку-ушанку, и хотя легкие, светлые, еще короткие волосы делают ее похожей на мальчишку, есть во всем ее облике, в улыбке, в испуганных счастливых глазах что-то необычайно притягательно-женственное и прекрасное.

Она стоит в дверях зала и улыбается. И все молча смотрят на нее. И на всех лицах, как и на лице Суздалева, то же удивительное сочетание восхищения, изумления, растерянности.

—    Добрый вечер! — очень тихо говорит Светлана.

Но все молчат. Стучит метроном. Все молчат. И молчание это длится долго, оно как бы становится все гуще, все плотнее, все напряженнее, и уже не очень понятно, чего же больше в этом молчании — одобрительного дружелюбия или готового вот-вот прорваться возмущения.

И в ту секунду, когда сползает улыбка с лица Светланы и подбоченивается с явным желанием ринуться в бой Ксения Шарова, раздается негромкий, внятный голос полковника Петерсона:

—    Добрый вечер, Светлана Андреевна!

Привстав, он берется за спинку стоящего рядом стула.

—    Пожалуйста, сюда, окажите мне честь!

И кажется, что все только и ждали именно этих слов, чтобы сразу же с облегчением засмеяться, заговорить шумно и бестолково, задвигать, рассаживаясь, стульями, загреметь тарелками.

...Светлана сидит во главе стола рядом с полковником Петерсоном, оглядывается — ищет глазами Суздалева.

—    Разрешите?

Важный, величественно-любезный, садится по правую руку от Светланы капитан Зубарев, произносит медовым голосом:

—    Не возражаете, я надеюсь? — И немедленно, не ожидая ответа, принимается самым деятельным образом ухаживать за Светланой: подвигает поближе стул, наливает в граненый стакан вино, накладывает на тарелку закуску. — Красненького? А может, беленького?! Или беленькое потом? Ладно, ладно... Колбаски?..

Онемев от ярости, сжав кулаки, стоит у рояля покинутый всеми Суздалев, смотрит на Светлану и Зубарева, смотрит пристально, не мигая, точно гипнотизируя.

—    К нам, капитан, к нам! — усиленно кивает ему из-за стола Ксения Шарова.

Суздалев не двигается.

Умолкает шум метронома.

И в наступившей внезапно тишине издалека, из другого мира, доносится глуховатый автомобильный гудок.

—    Москва!

Бьют часы в Москве над заснеженной Красной площадью, на Спасской башне Кремля.

Полковник Петерсон встает. И следом за ним со стаканами в руках поднимаются все остальные.

—    С Новым годом, товарищи! —тихо говорит Петерсон.— Выпьем за Москву, и за победу, и за всех наших близких!..

Шевелит губами, без слов, неподвижно глядя в одну точку, Долли Максимовна.

Еле сдерживает слезы Зиночка.

—    Вот мы сидим с вами за этим красивым столом! — продолжает Петерсон. — Можно подумать, что нет никакой войны. Но мы-то знаем, что она здесь, она совсем близко, она рядом. И не только на земле, на воде и в небе, она еще и в сердце у каждого из нас! И, может быть, важнее всего, чтобы в день, когда мы победим, не осталось в наших сердцах ни единой капли яда войны, ни единой капли...

Он подносит стакан к губам, улыбается.

—    Вот как не останется ни капли в этом стакане!..

Гремит вальс.

Суздалев снова сидит за роялем и осатанело колотит по клавишам. Кружатся пары: Зиночка танцует с Лапиным, Ксения Шарова — с Киселевым, Светлана — с Зубаревым.

За спиной Суздалева стоит пьяненький майор Сотник, жарко дышит Суздалеву в затылок, просит:

—