Неудачный исход битвы на Марне в сентябре 1914 г. разрушил шлиффенскую программу войны[85], которую проводил генерал Мольтке: быстрый разгром Франции, – затем сведение счетов с Россией. После этого поражения война должна была, по всему вероятию, затянуться на неопределенное время. Уже в 1915 г. я пришел к убеждению, что время в случае чрезмерной затяжки войны будет работать не за, а против нас. Оно предоставит в распоряжение противника бесконечные ресурсы открытого ему, в качестве его тыла, мира, между тем как мы будем вынуждены расходовать наши и без того скудные запасы сырья и материалов, запасы, об увеличении которых мы в мирное время не сумели своевременно позаботиться. Точно так же время даст неприятелю возможность мобилизовать и выставить против нас громадные армии и свести благодаря этому требования к каждому отдельному бойцу до минимума; мы же вынуждены будем требовать от каждого немца всего и даже больше возможного и неизбежно должны будем прийти, при таком неравенстве условий борьбы, к полному истощению сил!

Как только это стало ясно, канцлер в качестве ответственного руководителя внешней политики должен был направить все свои усилия к скорому окончанию войны; он должен был независимо от мнений и планов высшего командования нащупывать почву для мирных переговоров и завязывать сношения за кулисами театра войны. Как блестящи бы ни были успехи оружия в данный момент, – искусному политику они пригодились бы для его целей; но они не могли бы его ослепить. Искусный политик не мог бы занять по отношению к высшему командованию такой позиции: сначала закончите вы свое дело, а потом уже очередь дойдет до меня; пока же – мне нечего делать.

Я не хочу быть несправедливым к нашему первому канцлеру военного времени и нисколько не сомневаюсь в его доброй воле. Но я спрашиваю: был ли фон Бетман вообще еще способен на смелые решения и поступки? Сохранил ли он полноту своих душевных сил после великого крушения своей английской политики и после своего выступления 4 августа 1914 г. в рейхстаге, выступления, равнявшегося собственно политическому харакири? Как бы то ни было, наша политическая судьба оставалась пока в нетвердых руках этого усталого человека.

Никогда не забуду характерного эпизода, который мне рассказывал летом 1915 г. один из крупных гамбургских судовладельцев, ручаясь за его достоверность. Баллин[86], по его словам, был у канцлера и осветил ему на основании своего широкого знания света политическое положение данного момента. Когда он кончил, Бетман вздохнул, провел рукою по лбу и сказал в задумчивости: «Ах, если бы меня уже не было в живых!» – на что Баллин, желая его вырвать из летаргического состояния, ответил шуткой: «Да, это подходило бы к вам: лежать целый день в гробу и смотреть, как мучаются другие!»

Конечно, стоявшая перед канцлером задача – отколоть одного из участников Антанты и прийти с ним к сепаратному соглашению – была нелегка, особенно для такого нерешительного человека, каким был фон Бетман. Но я и тогда не разделял и теперь не разделяю взгляда иностранного ведомства, будто всякая серьезная попытка в этом направлении была бесполезной.

Речь могла в данном случае идти, прежде всего, о России. Быть может, уже весной 1915 г. после нашего победоносного прорыва под Горлицей – хотя тогда препятствия для переговоров с Россией еще были очень велики. Николай Николаевич и военная партия находились еще у власти, соглашение между державами Антанты против сепаратного мира было еще у всех свежо в памяти, а затем в конце мая последовало выступление Италии против нас. Тем не менее, нельзя было предвидеть, как Россия отнесется к мирному предложению с нашей стороны, которое гарантировало бы ей границы 1 августа 1914 г. и большой заем или же перенесение на Германию всех ее финансовых обязательств по отношению к Франции.

Еще благоприятнее для сепаратного соглашения с Россией сложились обстоятельства в середине лета 1915 г., когда военное положение России значительно ухудшилось, и царь назначил премьером германофильски настроенного Штюрмера[87].

Я считал это тогда несомненным признаком склонности к мирным переговорам и настаивал на том, чтобы руководители нашей политики воспользовались этим случаем. В течение лета и начала осени того же года вопрос этот действительно рассматривался у нас в общей форме, обсуждались также возможные условия сепаратного мира, но в конце концов все свелось к частным беседам немецких дипломатов между собой или к переговорам последних с высшим командованием, не имевшим никаких практических последствий. Переговоры со Штюрмером так и не были завязаны, и наши дипломаты ограничились лишь бесплодными жалобами на то, что война уничтожила всякую возможность вступить в сношения с дипломатами вражеских стран.

Если мне возразят против этих рассуждений, что после проигранной войны, конечно, легко выступить с утверждением: «Ведь я это всегда говорил!» или «Если бы меня послушали, дела приняли бы иной оборот», – то я могу эти возражения отвести ссылкой на некоторые мои мысли и предположения из докладной записки, составленной мной 18 декабря 1915 г., то есть в период войны, когда она еще могла произвести некоторое действие, – и разосланной мною всем заинтересованным инстанциям. В этой записке я отстаивал ту точку зрения, что мы всеми возможными средствами должны добиваться сепаратного мира с одним из наших противников. Россия казалась мне для этой цели наиболее пригодной. В конце своей записки я писал дословно следующее:

«Только историческая наука будущего сможет вполне оценить достижения нашего народа в эту войну. Но мы не хотим поддаваться дешевому самообману. Кровавые жертвы, принесенные немецким народом, уже теперь огромны… В мои задачи не входит приводить здесь цифры наших потерь, нам следует лишь ввиду целого ряда грозных признаков подумать, долго ли еще мы сможем пополнять потери в наших войсках. Правда, – я в этом не сомневаюсь, – мы имели бы возможность еще долго продолжать войну, если бы решились по примеру французов исчерпать народные силы до самого дна. Но именно этого следует нам избежать. Всякий, кто живет в тесной связи с фронтом, уже теперь испытывает глубокую грусть, видя, каких детей мы посылаем в окопы. Мы должны подумать о том, чтобы Германия и после войны обладала достаточными силами для выполнения своей исторической миссии.

О финансовом положении я не буду говорить, так как я не компетентен в этом вопросе. В хозяйственном отношении Германия блестяще приспособилась к войне, однако и здесь надо желать, чтобы война не затянулась дольше крайней необходимости, – иначе неминуемо погибнут слишком большие ценности. Точно так же и дороговизна жизни, непрерывно возрастающая, несмотря на разумные мероприятия правительства, и особенно тяжело отражающаяся на бедных классах населения, недостаток корма в деревне и все, что с этим связано, заставляют нас