венского Хофбурга, в залитых светом бесконечных анфиладах, уже зарождалась упоительная суета. Столица Священной Римской империи готовилась к грандиозному балу.

В воздухе витал сладковатый аромат жженого воска, пудры и дорогих французских и кельнских духов, отовсюду слышался приглушенный смех фрейлин, шелест тяжелых шелков и звон настраиваемых клавесинов. Весь двор пребывал в том радостном, предвкушающем оцепенении, которое всегда предшествует большому торжеству.

Украшались комнаты, давались наставления камердинерами лакеям. Все должно быть идеально, как обычно, но даже лучше. Это ведь демонстрация и величия дома Габсбургов и самой империи. Много будет приезжих, обязательно с каждого курфюршества кто-то да прибудет на первый весенний бал.

И трое мужчин, собравшихся в полумраке императорского кабинета, с превеликим удовольствием отдали бы сейчас дань вину, музыке и красивым женщинам. Вот только неумолимое колесо истории провернулось так, что именно сейчас, в эти минуты, от них требовалось выковать единую, железобетонную позицию по важнейшему для Австрии вопросу. Назревал кризис, требующий немедленного ответа. И эта необходимость заставляла безжалостно отринуть пустые светские хлопоты.

Они сидели. Одно это уже было беспрецедентно: император даровал двоим своим собеседникам исключительную привилегию не стоять в своем присутствии, тем самым подчеркивая крайнюю степень доверия и небывалую тяжесть момента. Три человека, абсолютно чуждые друг другу по духу, крови и темпераменту, соединенные в этой комнате лишь одной целью — вершить судьбу Европы.

В центре, утопая в роскошном, расшитом золотой нитью мягком кресле венецианской мануфактуры, восседал Карл VI. Истинный Габсбург, живое воплощение многовекового наследия своей крови.

Его массивная, выпирающая вперед нижняя челюсть — знаменитая фамильная печать — казалась настолько тяжелой, что, того и гляди, готова была безвольно упасть на заметно округлившийся в последнее время живот. Эту физиологическую особенность, пугающую простолюдинов, сами Габсбурги упрямо считали признаком высочайшей породы и божественной избранности. Другие шептались, что это признак кровосмешения и уродства.

Широко посаженные, неестественно выпуклые глаза императора смотрели на мир с холодной надменностью, резко контрастируя с маленьким, нелепо вздернутым курносым носом.

Ни одна женщина в здравом уме — если только ею не двигала отчаянная жажда монарших милостей — не назвала бы этого человека красивым. Однако самого Карла это совершенно не заботило. В своем разуме он был подобен небожителю. Он искренне верил, что Габсбурги — это пришельцы из высших сфер, раса господ, которых сам Господь отметил этой печатью, выделив из толпы смертных.

Спроси императора и его семью, кто предки столь именитого рода? Так назовут и Геракла с Ахиллесом — и то, чтобы не быть богохульниками и не утверждать, что от Зевса — или назовут родственниками самого апостола Петра — это чтобы вновь не быть богохульниками и не утверждать, что потомки Христа. Ну а как же иначе, если Габсбурги правят половиной Европой?

Справа от монарха, ближе всех к его августейшей особе, располагался человек совершенно иной породы. Это был уже настоящий красавец — блистательный принц Евгений Савойский. Первый полководец Империи. Несмотря на то, что его давно нельзя было назвать юношей, он выглядел пугающе свежо и моложаво, источая ту первобытную мужскую привлекательность, перед которой безоговорочно капитулировали бы женщины. Если только Евгений захотел бы.

Рослый, с широким разворотом плеч, по-военному подтянутый, он не изнурял себя ежедневными физическими упражнениями, но природа вылепила из него идеальный образец воина. Время не властвовало над ним: этот гений войны не терял ни своей стати, ни бульдожьей хватки, ни удачи, которая всегда шла с ним рука об руку.

Принц Евгений всего несколько месяцев назад вернулся из австрийских Нидерландов. Вернулся, привезя с собой как триумфальные известия, большой обоз экзотических товаров из Индии и Китая, так и новости пугающе тревожные.

Обычно Савойский напоминал взведенный курок или гончую, готовую в любую секунду сорваться с места и с ледяным спокойствием крушить врагов Империи. Казалось, в мире нет силы, способной заставить его дрогнуть. Но сегодня, в тенях этого кабинета, в его осанке сквозило едва уловимое напряжение. Становилось ясно: по ту сторону границ затаился враг, чья тень заставила насторожиться даже бесстрашного принца.

Третьим в этой компании был человек, без которого не могла обойтись ни одна серьезная политическая игра в Священной Римской Империи — верховный канцлер империи Филипп Людвиг фон Синцендорф.

Ухоженный, облаченный в безупречно скроенный камзол, он олицетворял собой изворотливый бюрократический ум государства. Однако, если говорить откровенно, и сам император, и канцлер прекрасно понимали истинную расстановку сил в этой комнате. Сколь бы ни был высок статус Синцендорфа, сколь бы ни были витиеваты его дипломатические отчеты, одно короткое, рубленое слово принца Евгения весило для Империи куда больше, чем мнение любого, даже самого главного сановника.

Праздник за дверями набирал силу, а в кабинете повисла тяжелая тишина. Игра началась.

— Что скажете? — голос Карла VI, глухой и чуть гортанный из-за тяжелой челюсти, разорвал гнетущую тишину кабинета.

Оба его приближенных только что закончили чтение. В руках у каждого находился свой экземпляр донесения с сургучными печатями — срочная депеша от австрийского посла в Российской империи, Николаса фон Хохольцера.

Первым тишину нарушил канцлер. Филипп Людвиг фон Синцендорф аккуратно, кончиками пальцев в белоснежных кружевных манжетах, положил исписанные листы на край полированного стола.

— Прошло слишком мало времени с момента выздоровления русского царя, Ваше Императорское Величество, — вкрадчиво, выверяя каждое слово, произнес Синцендорф. — Судить о том, что Россия вновь погружается в эпоху кровавых перемен, я бы не спешил. Посол полагает, что мы в ближайшее время увидим у кормила Российской империи совершенно незнакомые лица или чиновников, бывших еще вчера малозначительными пешками. И что это могут быть молодые волки, еще не насытившие брюхо, отчего стоить будут дорого.

— А то прежняя элита была дешевой? Сто пятьдесят тысяч таллеров уходило только на подкуп русских элит, — возмутился император.

А Евгений Савойский расширил глаза и с подозрением посмотрел на канцлера. Да за такие неджищи можно три дивизии год хорошо содержать, да и с учениями.

— Я могу отчитаться за каждый талер. Но с вашего дозволения продолжу… так вот, зная непредсказуемый нрав Петра… Я бы не делал таких скоропалительных выводов, что в России все изменится и придут новые лица. Старые еще не казнены. Русская душа — потемки, а двор их — клубок ядовитых змей, где победитель меняется каждый час. — Но я не специалист по русской душе. У вас, ваше величество есть такой специалист, но не я.

Евгений Савойский промолчал. Он даже не шелохнулся в своем кресле, продолжая задумчиво смотреть на строки депеши. А ведь канцлер не намекал, почти прямо говорил о Евгении.

Прославленный полководец давно