испуганно метаться по моей необъятной спальне. — Мне же нужно достойно выглядеть! А то Елизавета Петровна обрушится на меня за неопрятность! Съест и не подавится!

— Я ей обрушусь! — усмехнулся я, с удовольствием наблюдая за её грациозной суетой. — Царевна нашлась. Пусть только попробует.

— Ну, не скажи. Если она что скажет, то клеймо на всю жизнь повесить может, язычок у нее вострый… — бормотала Маша, лихорадочно выискивая глазами колокольчик, чтобы позвать прислугу.

Вскоре в спальню вплыла Грета. Обычно хмурая и строгая немка сегодня выглядела до неприличия счастливой и глуповато улыбалась. Причину этой сияющей физиономии моей, как оказалось, весьма верной служанки, я знал отлично.

Вчера вечером мой верный пес, гвардеец Корней Чеботарь, мялся в дверях, краснел, бледнел, но всё же испросил у меня дозволения «помять сию немецкую бабенку». Выражался он, конечно, не так, а долго и путано распинался про «сердечную склонность» — вплоть до того, что чуть ли не просил у меня её руки. Но, судя по помятому, но счастливому виду Греты, «помял» он её ночью знатно и весьма умело.

Так что теперь присутствие полураздетой Марии Дмитриевны в покоях императора не вызывало у характерной и своевольной служанки ни капли былого осуждения или даже ревности. Женская солидарность расцвела пышным цветом.

Вскоре я с легким раздражением, но и с изрядной долей умиления наблюдал, как две женщины спорят, прикладывая к Маше разные платья, и бурно обсуждают, какие украшения лучше всего надеть к царскому столу.

— Византийские драгоценности не надевай, — веско вклинился я в их щебетание. — Не подчеркивай свое происхождение сегодня. Ты идешь со мной не как молдавская княжна, а как моя женщина.

— Как скажешь, Петр Алексеевич… Но тогда что же мне надеть? — расстроенным голосом спросила Кантемир, перебирая содержимое своей шкатулки.

— Это тонкий намек на то, что я тебе еще ничего путного не подарил? — с деланной серьезностью, сдвинув брови, спросил я.

— Нет! Нет, ни в коем разе, государь! — явно испугалась Маша, тут же отдернув руки от шкатулки. — Дома у меня есть и другие украшения, просто они здесь не к месту…

Я мысленно улыбнулся. Ведь я уже говорил ей, что на дух не переношу меркантильных женщин. Настоящий мужчина должен сам хотеть одаривать свою женщину, не по её указке или нытью, а по велению собственной души. И умной является та женщина, которая грамотно, изящно и совершенно ненавязчиво подведет мужчину к этой мысли так, что он будет уверен: это его личная гениальная идея. Маша была именно такой.

Из-за всех этих примерок и споров мы опоздали на завтрак ровно на десять минут.

Для любого придворного это было бы катастрофой. Но я — император. Императоры не опаздывают, они задерживаются.

Я предложил Марии свой локоть. Она робко оперлась на мою руку, я почувствовал, как слегка дрожат её пальцы. Выйдя из покоев, мы неспешно, под гулкий стук моей трости и щелканье каблуков преображенцев, отдающих честь, пошли по анфиладе дворца к Малой столовой.

Когда тяжелые двустворчатые двери распахнулись перед нами, гул голосов в зале разом стих. Тишина повисла такая, что было слышно, как звенит серебряная ложечка, выпавшая из чьих-то пальцев.

За длинным, богато накрытым столом сидела моя семья. Мои дочери — Анна и пятнадцатилетняя Лизка, Наследник, Наталья Алексеевна. Еще сегодня я пригласил с нами завтракать Миниха и Девиера. Появление императора под руку с официальной фавориткой на семейном утреннем трапезовании было сродни разрыву бомбы.

Я обвел всех тяжелым, немигающим взглядом.

Елизавета Петровна, сидевшая по правую руку от моего пустого кресла, вспыхнула. Её красивые, но пока еще по-детски пухлые губы презрительно искривились. Она окинула Марию Кантемир уничтожающим взглядом с ног до головы, явно собираясь сказать какую-то колкость по поводу отсутствия тяжелых колье на шее «выскочки». Я прямо видел, как ядовитое слово уже вертится на её языке.

— Ваше императорское величество, — вунисон сказали два чиновника, резко поднявшись со стульев.

И Лиза было дело… Но я не дал ей открыть рот.

— Доброе утро, семья, господа, — прогремел мой голос, отражаясь от сводчатого потолка.

Я подвел Марию к столу. Слуга тут же, роняя стулья, бросился пододвигать кресло по левую руку от меня — место, традиционно предназначенное для особ исключительно императорской крови.

— Корней! — рявкнул я, не садясь.

Из-за моей спины тут же вынырнул Чеботарь. В руках он держал плоскую бархатную коробочку. Я взял её, щелкнул замком. На алом шелке ослепительно сверкнуло тяжелое колье из чистейших уральских изумрудов, оправленных в белое золото — работа лучших петербургских мастеров, которую я тайно заказал еще неделю назад.

Я встал позади обомлевшей Марии, лично надел холодное сверкающее чудо на её изящную шею и застегнул замочек. Изумруды идеально подчеркнули глубину её темных глаз и белизну кожи.

— Вот теперь, душа моя, твой наряд завершен, — громко, чтобы слышал каждый в этой комнате, сказал я. Затем я поднял глаза и в упор посмотрел на Елизавету. — Не правда ли, Лизавета, Марии Дмитриевне необычайно идет этот скромный дар её императора?

Лизка побледнела, сглотнула и, опустив глаза в свою тарелку, покорно прошептала:

— Истинная правда, pater. Необычайно идет.

Я удовлетворенно кивнул и опустился в свое кресло. Завтрак начался. И теперь ни у кого за этим столом не было сомнений, кто сидит по левую руку от царя.

Я выдержал паузу, давая возможности попыхтеть в негодовании Лизу. А потом еще раз щелкнул пальцами и в столовую внесли другие драгоценности. Все женщины, девушки, сидящие за столом были одарены похожими, как у Маши, украшениями.

— А теперь, господа, пройдемте в кабинет, — сказал я Миниху и Девиеру, когда мы насытились и даже выпили кофе. — Елизавета, на тебе развлечь Марию Дмитриевну.

— Мамой называть? — съязвила дочка.

— Нет. Но я вот подумываю… а как там у персидского шаха? Не нужна ему еще одна наложница в гарем? Такая златовласая, да скорая на язык, — сказал я, насладился шоковым состоянием дочери и пошел в кабинет, работать.

Сегодня у меня обсуждение наброска плана развития Петербурга, обновленного, потом международная повестка. Уже начала появляться реакция от соседей и других держав на то, что я выжил и что начал бурную деятельность. Начали европейцы суетиться, наверняка не понимая, что у меня на уме. Ну и правильно… Сюрпризом будет.

От автора:

Ностальгия по СССР — это ностальгия не по утраченному прошлому, а по утраченному будущему. Попытка понять, а что если… Попаданец в Горбачева в 1985 году. https://author.today/reader/388498/3585418

Глава 12

Вена.

24 февраля 1725 года.

За тяжелыми, обитыми тисненой кожей дверями