— Чуть позже, скоро ты поедешь, Маша, в Италию. А потом — в Голландию, — произнес я ровным тоном.

Сказал — и словно сам себя серпом рубанул по самому месту. И, слава Богу, не по тому месту, что в паху, а по самому сердцу.

Можно сколько угодно врать самому себе, строить из себя циничного пришельца из будущего, но эта женщина уже влюбила меня в себя. Да и сам Петр Алексеевич, чья память и эмоции смешались с моими, все же относился к ней далеко не безразлично.

Я всё время искал какой-то подвох: думал, не замылился ли у меня глаз, не изголодался ли я по женской ласке в этом больном теле? Не подпускаю ли к себе змею и не кликаю ли я ненужные проблемы. Но нет. Я искренне считал, что Мария Дмитриевна Кантемир — самая красивая женщина Российской империи нынешнего, а может, и всего восемнадцатого столетия. И что она может быть соратницей.

Конечно, я никогда не скажу этого вслух своей дочери, Лизке, но объективно — Кантемир куда как интереснее, тоньше и красивее, чем будущая императрица Елизавета Петровна с ее тяжеловатой красотой. Пора было просто признаться себе: я к ней привязался. Очень сильно.

Но с другой стороны… Государство не ждет.

— Никто, как я думаю, кроме тебя, не справится с тем важнейшим делом, что я задумал, — продолжил я, глядя в потолок, украшенный лепниной. — Россия должна скупить многие предметы искусства. В помощь тебе я дам толковых людей, художников, оценщиков, надежную охрану и большие аккредитивы. Вы поедете вместе. Ты должна будешь привезти много интересных картин. Некоторые из них я тебе даже назову поименно — чтобы ты их нашла и выкупила за любые деньги. А еще ты привезешь сюда хороших мастеров. Из таких, знаешь, чтобы они еще и в химии сведущи были. Хотя любой настоящий художник, который сам себе краски растирает — уже немного алхимик. Мне нужны бумажные мастера, лучшие в Европе.

Я говорил это, и голос мой не дрожал, звучал по-царски уверенно и властно. А вот внутри всё глухо содрогалось.

Расстаться? Минимум на полгода, а то и на год, учитывая скорости здешних путешествий? Это будет тяжелейшим испытанием. Я только-только начал находить в ней отдушину.

Но, черт возьми, сопли жевать некогда! Моя цель — не комфортная жизнь с красивой любовницей. Моя цель — величие России, жестокая работа над историческими ошибками. И я обязан сделать то, что в будущем превратит мою страну в подлинную культурную столицу мира.

Если трезво оценить нынешнее развитие нашей культуры, можно прийти в ужас. Кунсткамера с заспиртованными уродцами, двухголовыми телятами и зубами, которые Петр лично рвал у подданных — это, конечно, забавно. Шокирует, но завлекает. Вот только это разве уровень великой европейской державы? Нет. Общий культурный уровень нации банка с формалином не повышает.

Возникает резонный вопрос циничного экономиста: а зачем вообще тратить миллионы на картины, когда нам нужны пушки и мануфактуры?

А затем, что культура — это и есть политика! Это та же экономика. Это знаменитая «мягкая сила». Петербург моего будущего не даст соврать: колоссальный, неиссякаемый туристический поток, который будет кормить Северную Пальмиру веками, держится именно на Эрмитаже и дворцах. Любой иностранец, который приедет в Россию, зайдет в наш музей и оставит там монету — это копеечка в казну.

И сколько уезжают из Петербурга, да и из Москвы последнего времени под впечатлениями, может и влюбленными в эти города? А это влюбленность и в Россию.

Но главное даже не деньги. Главное — отношение к нашей стране. Когда у тебя в столице висят подлинники Тициана, Рембрандта и Рафаэля, на тебя смотрят иначе. Меньше европейского снобизма. Меньше презрения к «диким московитам». Меньше агрессии. Культура создает имидж просвещенной империи, с которой нужно вести дела, а не воевать.

Особенно это начинает проявляться в нынешнем столетии. Каждый монарх за правило будет брать, что нужно что-то культурное, чтобы показать свою образованность. Лучшие дворцы будут, или уже, строиться.

Кто знает, может, эта самая культура и европейский лоск в будущем предотвратят какую-нибудь из войн? Из тех войн, что будут невыгодны и разорительны для России.

Ну, а те войны, которые нам будут «нужны»… те мы развяжем сами. Без всякого стеснения. Но с красивым, культурным лицом.

— Я не хотела бы тебя покидать… — соблазнительно дрожа пухлыми губками, прошептала Маша. — Не сейчас, когда только-только стала вновь обретать.

Я притянул её к себе, усадил на здоровое колено. Тотчас же почувствовал, как сквозь плотную ткань халата моё мужское естество дает о себе знать, властно требуя своего.

— Не раньше, чем через три недели ты уедешь, — хрипловато ответил я, зарываясь лицом в её пахнущие травами волосы. — Пока я не согрешу с тобой по-настоящему, никуда не отпущу, слышишь?

— Скорей бы уже, — вырвалось у Маши и она в стеснении прикрыла ротик ладонью.

А потом мы задорно рассмеялись. Я сказал две недели? Пять дней бы выждать.

Если бы не чувство долга, не та колоссальная ответственность, которую я физически ощущал перед Россией, да не инстинкт самосохранения — прямо сейчас я бы плюнул на всё и сделал то, чего так яростно требовало мое оживающее тело. Но нет. Еще совсем недавно я был одной ногой в могиле. Как отреагирует моя многострадальная мочеполовая система на резкий всплеск страсти и физические нагрузки, я не знал.

Рисковать всем ради минутного блаженства было глупо. И доктор сказал, что нельзя, хотя и сам он почти уверен, что я лгу и уже давно с Машей делаю то, что должен Петр Великий.

Только вчера Блюментрост с превеликой осторожностью снял дневной катетер. На ночь, правда, эту мерзкую трубку всё равно приходилось вставлять, но теперь я делал это самостоятельно. И только тогда, когда Маша крепко засыпала — мне, императору всероссийскому, было чертовски стыдно представать перед красивой женщиной с такими унизительными медицинскими приспособами.

Хотя у меня крепло стойкое подозрение, что эта хитрая молдаванка только притворяется спящей, ровно дыша в подушку, чтобы не смущать мою мужскую гордость. Так или иначе, если днем у меня уже получалось контролировать свое тело и не увлажнять штаны непроизвольным подтеканием, то ночной контроль мне пока еще не давался. Нужно было время.

— Сегодня завтракать отправишься со мной. Представлю тебя своей семье, — принял я, наконец, волевое решение, слегка похлопав её по бедру.

Мария Дмитриевна так и подскочила с моего колена, словно ужаленная.

— Так что же ты сразу не сказал, государь⁈ — она начала