старшего сына включился и ритмично забубнил, качая кровь, какой-то рэпер, значит, Иван слышал их с Асей ругань и доступными средствами выражает протест. Ладони загорелись, словно Максим целый день что-то мастерил руками. Выскочил на лоджию, нашарил на полочке пересохшие сигареты, припасенные для гостей, которых не было уже много лет. Неловко закурил, вспоминая, как это – курить. Табак обжег горло. В незатворенную дверь лоджии сунулся проснувшийся не к месту Никитка в футболке с гномиками, удивился:

– Папа! Ты куришь? Ты знаешь, что от этого умирают?

И это оказалось уже чересчур.

Максим знал, что жена могла приврать, приукрасить, надавить – в свою пользу. Она всегда давила, это ее обычай – показать силу, подмять любым путем, камуфлируя силовое движение под женскую слабость, но после восторжествовать, оправдаться – ТЫ был неправ. Сейчас она плакала искренно. Ася открылась, явила свою истинную боязливую суть, свой страх перед грядущим и перед ним, мужем. Она боится его? Все Асины подначки с Лизой – не от вредности и мелкой злобы, а из страха потерять? Неважно: его лично или свое положение замужней женщины… Это слабость? Это слабость. А значит, выход один: нужно быть мужем, мужчиной. Если Ася хочет уехать, надо уезжать, искать варианты. Он в ответе за нее. И за Никитку с Ванькой.

У Аси давно обозначилась серьезная проблема с семьей: Максим практически идеальный муж. Честный (лучше бы не настолько, лучше бы умалчивал кое о чем), образованный, трудолюбивый. Энергичный – довольно часто (но, если Ася просит его сделать что-нибудь, энергия куда-то сдувается), он рассчитывает лишь на себя (добьется или купит). В Бога не верит, но живет по христианским правилам, точно как Левин у Льва Толстого. Жену любит в принципе, потому что – жена. И это все – внутри семьи, и в этом проблема. Потому что едва речь заходит о ситуации вне, правила Максима захлебываются чужими правилами и желаниями.

Ася была беременна Ванечкой на третьем месяце, когда началось кровотечение, не то чтобы страшное струйное, но капало. Скорая все не приезжала, не отвечала на звонки. Они с Максимом собрались на автобус – ехать всего три остановки, и муж, вежливо пропуская женщин (даже моложе Аси!), не сумел втиснуться в салон перед отправлением автобуса. Ася сама, без паспорта (со скандалом, дело обыденное) зарегистрировалась в больнице, определилась в палату. Максим привез паспорт, халат и зубную щетку через сорок минут на следующем автобусе. Но ей было смертно тоскливо и страшно одной в толчее предыдущего маршрута, и этот страх забыть не получалось, сколько бы лет ни прошло, ни наслоилось сверх той травматической поездки.

Позже – да хоть встречи с мужниными полиглотами взять – Максим нейтрально отстранялся от Аси. Нет, он соблюдал ее интересы и интересы семьи, но всегда, всегда, если не вслух, то взглядом, жестом сигнализировал: «Простите, друзья, жена-то у меня – ну, сами видите – не комильфотная».

На первых порах неправой и неправильной, по оценкам Максима, была она, Ася. После – когда родилась Лизина девочка – Максим начал намекать, опять же в компании своих полиглотов, что Никитка, сынок, отстает по развитию. Неправ стал уже сын. Никита не отставал, на самом деле он опережал сверстников. Но Максим смотрел вне семьи. Свои – семья – были виноваты-неправы-недоразвиты по определению «свои». Искаженная – без веры в Бога – христианская мораль принуждала Максима разделять неведомую вину своих родных с ним. Но, невесомая для него, эта вина и ее оценка мужем мешали Асе дышать и провоцировали на странные действия, порой на скандалы. А Максим убеждался в своей правоте: скандалит, значит, неправа. Тупик. И Ася научилась жить в тупике, характер ее испортился, но они оставались вместе, это важнее. Пусть перестали разговаривать, но Ася строго придерживалась правила: общий обед и ужин. Хотя бы два раза в сутки вместе – за трапезой.

Ася перед отъездом в Англию собиралась недолго, по меркам Аси. Меньше чем через месяц они отчалили, вот как Ася торопилась.

Полиглоты разъехались кто куда, но начали общаться чаще, чем раньше, пусть не вживую, словно их общее время боялось именно личных встреч. Они завели чат, защищенный даже чрезмерно, на том настоял Максим, который был Петровичем. Хотя сам Максим почти не участвовал в совместных беседах. Изумляло и настораживало все увеличивающееся благосостояние Рыжего. Вопросов не задавали. Но стоило вспомнить тягучую, льющуюся его повадку – чистый уссурийский тигр, каких в природе почти не осталось, – удивление покорно виляло хвостиком и сбавляло обороты.

За короткий срок Рыжий помог раскрутиться Асе, утащившей Максима, как и предполагалось, в Англию заниматься фармакологией. Ася, встав на ноги, благоразумно прервала общение с полиглотами. С тех пор Максим, который был Петровичем, и стал пропускать «сеансы»: общие совещания-посиделки в чате, как бы Лиза ни взывала к его дружеским чувствам. Рыжий помог и Лизе – уже не с салонами красоты, а с акциями клиники пластической хирургии. Но Лиза вернула долг с процентами, Рыжий осерчал. А что сердиться на Лизу – все равно что на питерскую погоду. Помирились. Рыжий – ну честное слово, чистый Савва Морозов, правда, без интереса к жене опекаемого – регулярно поддерживал Корпус Гарика, подбрасывая деньги на счет. Он же помог Гарику с Дашей перебраться в Америку, честно предупредив, что не видит для Корпуса перспектив за океаном. Но перспектив по эту сторону тоже не было, Корпус КРП являлся декоративной общественной организацией без деятельности, что понимали все, кроме руководителя и участников Корпуса.

Лишь с Сергеем у Рыжего не вышло, Сергею чем поможешь, если избрал жизнь скромную, тихую – ему это было весело.

8

Мир в задымлении привычных уже межнациональных распрей и выяснений, туземец или прошедший инициацию мигрант очередной гражданин страны, в потоке религиозных конфликтов и пожаре террористических угроз не заметил второй волны переселения – принципиальной. Специалисты, независимо от национальности и места рождения, принялись съезжаться, образовывать города-колонии по профессиональному признаку. Столицы государств не рассматривались, столицы поделили меж собой политики (местные и посвященные, затесавшиеся в местные) и не самые выдающиеся экономисты (талантливые экономисты обособились в своем городе).

Так, физики обосновались на севере Франции, биологи – в дебрях Амазонки: а кто бы сомневался? Профгорода стремительно обросли инфраструктурой, и чужие, даже посвященные, там не ходили. Как-то так складывалось, что вся обслуга городов: строители, учителя, медики, торговцы и прочие – была связана с основателями-специалистами либо родственными, либо дружескими связями. Город программистов быстрее всех стал мегаполисом, чуть ли не за