выяснять отношения с Фрэнком из-за каких-то неведомых недоразумений?

– Не будь наивным, Берни, – сказал он. – Фрэнк может причинить мне большие неприятности.

– Это всего лишь твое больное воображение, Вернер.

– Берни, он меня ненавидит. И боится тебя.

– Боится меня?

– Его пугает сама мысль, что тебя назначат вместо него. Ты слишком много знаешь – и будешь задавать много вопросов, очень неприятных. А Фрэнк сейчас больше всего заботится о том, чтобы выглядеть чистеньким, поскольку надеется получить персональную пенсию. Он сделает все, чтобы этому ничто не помешало. Так что не верь сентиментальным разговорам насчет того, как дружил он с твоим отцом.

– Фрэнк устал, – сказал я. – Он получил в награду «Берлинскую лазурь». Ему некого ненавидеть. Он даже на коммунистов перестал злобиться. Потому-то он и хочет уйти с этого места.

– Ты разве не слыхал, как я сказал, что Фрэнк Харрингтон против твоего назначения в Берлин?

– А ты разве не слыхал, как сказал я, что это полнейший бред? Я открою тебе, Вернер, почему они больше не прибегают к твоим услугам. Ты стал распространителем слухов, а это – худшее, что может случиться с любым человеком в нашем деле. Ты передаешь мне нелепые сплетни о том о сем… И при этом жалуешься, что никто тебя не любит и ты не можешь понять почему. Нужно перестроиться, Вернер, в противном случае тебе придется включить меня в тот длинный список тех, кто тебя не понимает.

Вернер сидел сгорбившись. Объемное пальто с меховым воротником делало его крупнее, чем он был на самом деле. Он кивнул, и при этом подбородок едва не коснулся стола.

– Ясно, – сказал он. – Когда я впервые понял, что жена мне изменила, я никому не мог сказать приветливого слова.

– Я позвоню тебе, Вернер, – сказал я, поднимаясь. – Спасибо за кофе.

– Сядь, – тихим голосом произнес Вернер, и в нем прозвучала настойчивость, не подходящая к ситуации, когда между нами произошло нечто вроде размолвки. Но я сел на прежнее место. В кафе только что вошли двое. Молодой Лейшнер проверял уровень спиртного в бутылках, выстроенных в ряд перед большим зеркалом. Он обернулся к посетителям с той улыбкой, что вырабатывается у людей, десять лет проторчавших за стойкой.

– Чего изволите? – приветствовал он гостей.

Быстрым движением бармен вытер мраморную, всю в пятнах, поверхность стойки, одного из немногих предметов в кафе, переживших войну, а также братьев Лейшнеров.

– Будете что-нибудь есть? Могу предложить Bratwurst с красной капустой или жареного цыпленка с Spätzle.

Вошедшие были тридцатилетними молодцами в двубортных плащах и в шляпах с широченными полями, в таких головных уборах нечего опасаться, что дождь попадет за шиворот. На ногах хорошо сидели крепкие ботинки.

Я быстро взглянул на Вернера. Он кивнул: это, конечно же, полицейские. Один взял меню в прозрачном целлофане, поданное хозяином. Молодой Лейшнер подкручивал концы длинных усов а-ля Вильгельм, он отпустил их для того, чтобы казаться старше. Впрочем, он уже начал лысеть, а это само по себе говорило о его возрасте.

– Или только выпьете?

– Шоколадное мороженое, – сказал один из вошедших.

– Шнапс, – заказал второй.

Лейшнер повернулся к полдюжине бутылок с прозрачными крепкими напитками и налил в стакан внушительную порцию. Затем положил два шарика мороженого в вазочку, не забыв, конечно, про салфетку и ложечку.

– И стакан воды, – давясь мороженым, пробормотал полицейский.

Его компаньон повернулся спиной к стойке, слегка опираясь на нее, и обвел комнату рассеянным взглядом. Стакан он держал у рта. Оба не садились.

Я вылил сливки в чашку, чтобы хоть что-то делать, и начал тщательно их размешивать. Тот, кто ел мороженое, прикончил его в рекордное время. Второй пробормотал невнятное, а затем оба направились к столу, где поместились мы с Вернером.

– Вы живете в этом районе? – спросил мистер Шоколадное Мороженое.

– В Дахлеме, – ответил Вернер.

Он улыбнулся, стараясь скрыть неприязнь.

– Очень недурное место для жизни, – сказал полицейский, проглотивший мороженое.

Трудно судить, сколько в этом заключалось шутки и сколько сарказма.

– Давайте-ка взглянем на ваши документы, – сказал второй.

Он всей тяжестью тела навалился на спинку моего стула, и я почувствовал, как от полицейского несет шнапсом.

Вернер секунду колебался, видимо, решая, стоит ли потребовать от них предъявить служебные удостоверения. Потом достал бумажник.

– Откройте чемоданчик, – сказал полицейский – любитель мороженого, указывая на атташе-кейс, положенный Вернером на стул рядом с собой.

– Чемоданчик мой, – вступил я в разговор.

– А мне все равно, пусть он принадлежит хоть Герберту фон Караяну, – заметил полицейский.

– А мне не все равно, – возразил я. На этот раз я говорил по-английски.

Полицейский посмотрел мне в лицо, затем перевел взгляд на мой английский костюм. Мне не нужно было специально доказывать, что я – офицер одной из «держав-покровительниц».

– Удостоверение?

Я предъявил удостоверение личности, где указывалось, что я – майор Бишоп из Королевского инженерного корпуса.

Полицейский кисло улыбнулся и сказал:

– Срок действия документа истек еще два месяца назад.

– А что могло произойти с тех пор? – возразил я. – Вы полагаете, что я превратился в кого-нибудь другого?

Он строго на меня взглянул.

– На вашем месте, майор Бишоп, я бы продлил это удостоверение. Может так случиться, что следующий полицейский при проверке заподозрит, что вы дезертир, шпион или что-нибудь в этом роде.

– В таком случае следующий полицейский будет просто идиотом, – сказал я.

Но оба они уже пересекали зал в направлении выхода. Мистер Шоколадное Мороженое, проходя мимо стойки, бросил туда несколько монет.

– Проклятые нацисты! – возмутился Вернер. – Они придрались ко мне из-за того, что я еврей.

– Не валяй дурака, Вернер.

– Тогда почему же?

– У полицейского для проверки документов может быть миллион поводов и доводов. Возможно, рядом совершено преступление… обнаружили машину, находящуюся в розыске… или гонялись за кем-нибудь, внешне похожим на тебя.

– Они приведут военную полицию. А те заставят открыть чемоданчик. И сделают это только для того, чтобы показать, кто здесь хозяин.

– Нет, Вернер, они не станут. Они пройдут по улице дальше, до следующего кафе или бара, и сделают попытку снова к кому-нибудь придраться.

– Лучше бы ты не оставался таким упрямым.

– В каком смысле?

– В отношении Фрэнка Харрингтона. Именно таким способом он постоянно давит на людей.

– Ты когда-нибудь задумывался, сколько стоит наблюдение за одним человеком? Четверо агентов и две машины – по восемь часов каждая, в течение пяти дней. В данном случае можно говорить минимум о шестерых и трех машинах. Автомобили должны быть оснащены связными радиостанциями, работающими на наших частотах, а это исключает использование наемных машин. Людей нужно проверить и обучить. Их требуется застраховать и гарантировать им право на