коже, точно склизкий морской огурец. Казалось, я увязаю в густой сладкой пасте ёкан, она засасывает меня, я задыхаюсь… Стряхнув с себя наваждение, я поспешила в свинарник. У меня до сих пор не укладывалось в голове то, о чем рассказала мне мать, и я молилась: «Только бы это была еще одна идиотская шутка! Только бы утром мама рассмеялась, сказала, что я дура набитая…»

Гермес бодрствовала. Ее глаза были широко раскрыты, я прочитала в них тревогу. Может быть, ей тоже не спалось. А может, она чуяла беду.

Завидев меня на пороге, Гермес тотчас подбежала ко мне, точно умная сторожевая собака. Устремила на меня пристальный взгляд крошечных круглых глазок и наклонила голову набок. При лунном свете Гермес выглядела куда симпатичнее, чем при солнечном. Не удержавшись, я прижалась к ее широкой спине и крепко обняла. Тело Гермес было теплым, и хотя источаемый им запах кто-то назвал бы вонью, для меня она пахла как сочная трава на лугу.

Гермес прижалась носом к моему уху и шумно выдохнула. Я едва не расхохоталась от щекотки.

В мире столько проблем, которые не решить в одиночку. Мы мало что можем контролировать; большинство событий разворачиваются помимо нашей воли, а нас несет по жизни, точно по стремительной реке, которой нет дела до наших надежд и мечтаний. Плохого гораздо больше, чем хорошего, и моя судьба тому красноречивое подтверждение, однако я всегда старательно вылавливала в ее потоке кусочки счастья и ценила каждое радостное событие как чудо. И все же…

Чем больше я размышляла, тем сильнее становилось мое разочарование. В какой-то момент я опустила голову, уткнулась лицом в твердую спину Гермес и до крови прикусила губу.

На следующее утро у Гермес начался понос. При мне такое происходило впервые. Ее хвост, всегда закрученный завитком, теперь свисал веревкой. Дрожащей рукой перелистав аккуратные мамины записи, на одной из страниц я нашла пометку: «При поносе дать две-три столовые ложки угольного порошка, смешанного с таким же количеством корма». Я тотчас выполнила это указание, продолжая гадать, что послужило причиной кишечного расстройства. Дело было в еде? Или все-таки в тревоге за хозяйку?

С тех пор все ночи напролет я лежала с открытыми глазами либо в своей постели, либо рядом с Гермес. Физически я была совершенно истощена, но заснуть все равно не получалось: стоило опустить голову на подушку, воображение начинало рисовать разные мрачные картинки. С каждым днем я все глубже погружалась в апатию. Каждое утро обещала себе, что проведу день рядом со слабеющей матерью, однако ноги сами несли меня к дверям «Улитки», и ресторанчик работал в привычным режиме. Я подозревала, что если закрою его сейчас, то больше уже никогда не смогу открыть снова. К тому же счастливые лица гостей, нахваливающих угощение, стали моим единственным утешением.

Впрочем, совсем безрадостной мою жизнь было не назвать. С приближением весны на мобильный Кумы-сан опять стали звонить желающие узнать побольше о ресторанчике «Улитка» или забронировать столик на вечер.

Старшеклассница Момо-тян, в прошлом году сэкономившая карманные деньги и пригласившая сюда парня, которому хотела признаться в своих чувствах, снова заказала ужин, и когда они с Сатору-кун приехали, я была рада им как родным. Наследник семейной фермы и учительница, которые были в числе первых гостей заведения, тоже заезжали поесть и показывали мне свадебные фотографии. Навестила меня и Кодзуэ-тян: девочка с матерью пришли отведать моей стряпни, правда, кролика они с собой не взяли.

Когда «Улитка» только открылась и пошли слухи, будто трапеза в этом ресторанчике поможет обретению любви или исполнению желания, многие заглядывали сюда просто из любопытства. Теперь же клиенты возвращались, потому что хотели поесть здесь еще раз, как в любом другом хорошем ресторане. О большем признании я и мечтать не могла.

Весна наступала стремительно, и у меня прибавилось забот. Нужно было вовремя собрать белокопытник и дикую спаржу, пока они не переросли. Горы, словно сговорившись, пестрели весенними сокровищами — медоносом, хвощом, полынью, одуванчиками, бутонами тары, папоротником…

К счастью, мама чувствовала себя сносно и по-прежнему ежевечерне облачалась в яркие наряды, наносила толстый слой макияжа и вставала за барную стойку. Она никому не сообщала о своей болезни и не показывала ни малейших признаков недомогания, находясь на публике. Она была куда большим профессионалом, чем я.

Спустя несколько дней после своего признания мама переступила порог моего ресторанчика под руку со своей первой любовью, а ныне официальным женихом. Сюити-сан — так его звали — был высоким поджарым красавцем с утонченным умным лицом, в котором ощущалось что-то монашеское. Одного взгляда на него мне оказалось достаточно, чтобы понять: это не мой отец (в отношении Неокона у меня такой уверенности не было). Видя, как на него смотрит мама, поняла я и то, что у нас имеется общая слабость — мы чрезвычайно падки на привлекательных мужчин.

Я заварила вьетнамский лотосовый чай и, поставив рядом две чашки, налила в них дымящийся напиток, источающий мягкий сладковатый пар. Я представляла, как в душах влюбленных распускаются восхитительные цветы. Насколько я поняла, Сюити-сан долгое время жил за границей. Между ним и моей матерью пролегала такая огромная пропасть, что я невольно задумалась, уж не брачный ли аферист этот человек? А вдруг он хочет заполучить деньги одинокой больной женщины, которой осталось жить совсем немного? Но я знала, что это не так — Сюити-сан говорил правду и был серьезным честным человеком, искренним в своих намерениях. Я внимательно слушала, с каким упоением он говорит о своей любви к моей матери. Сюити-сан также рассказал мне историю их знакомства. Как и мама, он ни разу в жизни не вступал в брак. После вынужденной разлуки с ней Сюити-сан пробовал встречаться с другими женщинами, однако так никогда и не женился. По его словам, причина заключалась в том, что он просто не мог забыть мою маму. В то же время, раз он сам признал, что у него были отношения с женщинами, по-видимому, он не остался девственником, хотя в их с мамой возрасте такие уточнения, пожалуй, уже не имели большого значения.

Завершив свой рассказ, Сюити-сан расправил плечи, посмотрел мне в глаза и отчетливо произнес:

— Я прошу твоего позволения жениться на Рури-тян, нет, на Рурико-сан. Обещаю, что сделаю твою маму счастливой! — Он опустился на колени и почтительно склонился передо мной.

Не зная, куда деваться от смущения, я подлетела к Сюити-сан, протянула руку и помогла ему подняться. Казалось, он вот-вот расплачется, да и мамины глаза были