Я уже собиралась пойти домой, как вдруг мама забормотала что-то себе под нос, будто разговаривая во сне. «Спасибо тебе», — различила я. Не знаю, к кому она обращалась, но ее слова накрыли мои плечи мягкой вуалью. «Второй раз за вечер мне говорят „спасибо“», — мысленно порадовалась я, принимая мамины слова на свой счет.

Когда я опять вышла на улицу, там свирепствовала настоящая снежная буря. Зима не отступала, ветер бушевал, точно обезумевшая ревнивая ведьма, швырял мне в лицо снег и лед, которые обжигали, как порошок перца чили. Но я знала, что лед скоро растает и снова придет весна. Распустятся цветы, их сладкое благоухание начнет разливаться по воздуху, и мы с наслаждением будем вдыхать эти ароматы. Возможно, отношения между мамой и Неоконом тоже расцветут.

Не обращая внимания на обжигающий ветер, я стояла на крыльце и ощущала, как сердце переполняется надеждой. Впрочем, я не позволяла себе ослабить бдительность, ведь опыт подсказывал, что реальность неотрывно прижимает холодное лезвие своей гильотины к моей шее, готовая в любую секунду оборвать нить надежды на счастье.

В тот день дела шли из рук вон плохо. С утра я передержала в духовке хлеб, который пекла для Гермес, и его пришлось выкинуть. Затем, по пути на работу, случайно наслупила на двух бабочек, устроившихся зимовать в снегу. Ни тот, ни другой поступок не были совершены по злому умыслу, однако я не переставала горько вздыхать и грустить.

После обеда, готовя камбалу в «сумасшедшей воде» для гостя, забронировавшего ужин, я не сумела аккуратно удалить рыбьи внутренности. Обычно, когда я ввожу палец в жабры, надавливаю и тяну на себя, внутренности выходят одним аккуратным комком, но в этот раз их пришлось доставать по кускам. Еще я уронила на пол бесценную бутылку оливкового масла холодного отжима, которую с таким трудом заказала из Италии, и порезала палец, пока собирала осколки. Казалось, я чем-то разгневала бога кулинарии и он от меня отвернулся.

Вишенкой на торте стало мамино признание.

Время близилось к полуночи. Я только-только вернулась домой и принимала ванну, как вдруг, без всякого предупреждения, дверь распахнулась и в ванную комнату вошла полностью обнаженная мама. Я замерла от изумления. Сколько себя помню, мать всегда допоздна была в баре, и мы с ней ни разу в жизни вместе не мылись.

Будто девочка-подросток, к которой заглянул в ванную отец, я смущенно свела коленки и прикрыла руками грудь. Мама, похоже, не обратила ни малейшего внимания на то, что мне неловко, и произнесла:

— Мне нужно тебе кое-что сказать. Позволишь? Набрав тазик горячей воды, она опрокинула его на себя и забралась в ванну рядом со мной, отчего вода с шумом полилась через бортик. Я попыталась встать и выйти из ванны, однако мама твердо положила руку мне на плечи и не пустила.

— Представляешь, — таинственно заговорила она, — на днях я случайно встретила Сю-сэмпай. — Мама зачерпнула полную пригоршню воды и плеснула ею себе на лицо.

Сю? Сэмпай?

Я покосилась на нее. Не похоже, чтобы мама была пьяна, однако ее щеки раскраснелись. С блокнотом в ванную я никогда не хожу и потому сейчас не могла задать матери ни одного вопроса, так что мне оставалось просто слушать и ждать.

— Ты слышала эту историю на фугу-вечеринке, помнишь? Сю-сэмпай был моей первой любовью, мы собирались пожениться…

Она вела себя до того странно и говорила так безжизненно, что у меня внутри все сжалось. Я только и могла, что всматриваться в ее профиль, выискивать какую-нибудь подсказку и гадать, не сошла ли моя мать с ума. Однако она не поворачивала головы и, глядя перед собой, говорила в пустоту, будто читала монолог со сцены.

— Сю не изменился. Да, с нашей предыдущей встречи прошло уже больше тридцати лет и мы оба состарились, но в душе он остался точь-в-точь таким же, как когда-то.

Я с удивлением заметила, что мамина шея порозовела и стала цвета спелого персика. Огорошенная новостью, я почувствовала головокружение и снова попыталась встать, полагая, что могу дослушать историю позже. Но в следующие несколько минут все снова изменилось. Гильотина реальности опустила холодящее лезвие на шею моей жизни.

Чем дальше разворачивался мамин рассказ, тем сильнее я ощущала необходимость вылезти из ванны. В какой-то момент я выскочила из нее, завернулась в полотенце и, присев на корточки, принялась переваривать услышанное, но, сколько бы раз ни прокручивала мамины слова в голове, разум отторгал их. У мамы был рак, ей оставалось жить считаные месяцы, ее лечащим врачом оказался Сю-сэмпай, мама описала это как «счастье и сказочную удачу» и всей душой радовалась, что на пороге смерти успела снова встретить свою первую любовь.

История получалась настолько невероятной, что не годилась даже для сценария мыльной оперы. Подумать только, неужели в двадцать первом веке могло произойти подобное?! Я всегда воспринимала мать как злобную противницу, с которой мы вечно ссорились. Я никогда не видела ее плачущей и потому считала неуязвимой, бессмертной. Мама представлялась мне боксерской грушей, которая никогда не выйдет из строя, как бы ожесточенно я по ней ни молотила. Мне хотелось думать, что все это шутки и что такую несгибаемую женщину, как моя мать, не одолеет ни одна болезнь, тем более такая заурядная и со столь коротким названием. Вплоть до этого вечера я была убеждена, что к маме такая беда просто не посмеет подступиться.

Я притащилась на кухню, открыла дверцу холодильника. Ярко-лимонный свет резанул глаза, точно жгучие капли. На полке стояла полупустая банка джема — она была тут еще в тот день, когда я уехала из дома десять лет назад. На поверхности джема вырос сугроб белой плесени. К банке джема прижималась ванночка маргарина. Сняв с нее крышку, внутри я тоже обнаружила толстый слой плесени, только не белой, а мшисто-зеленой. Между наполовину использованными пакетами кетчупа и майонеза валялся мертвый таракан. Все эти признаки указывали на то, что моя мать еще жива. Но если она умрет, они тоже вскоре исчезнут из нашего мира?..

«Нет, нет, нет!» — беззвучно закричала я и с грохотом захлопнула дверцу.

Из ванной послышалось мамино пение.

Ночью я не могла сомкнуть глаз. Устав вертеться с боку на бок, накинула теплую куртку поверх пижамы и вышла на улицу. С неба на меня смотрели тысячи звезд. Мне отчаянно хотелось разделить свою тоску с кем-нибудь, но единственным живым существом, к которому я могла пойти, была Гермес. Тяжелый ночной воздух прилипал к