Польщенный актер кивнул.

– Правда, сэр. «Лицеум» стал для Лондона тем же, что Французский театр – для Парижа. Он не только следует моде, но и широко известен! Думаю, что в Лондоне нет художественного заведения, которое объединяло бы все сословия. И надеюсь, что ваш театр так же важен для любителей драматургии, где бы ни находилась ваша страна и ее столица… Ведь «весь мир – театр»[37] и так далее.

– Аплодисменты сегодняшним вечером от двух тысяч человек в зале превосходят все, что я когда-либо слышал в театре, – сказал Глишич совершенно искренне, сумев проигнорировать снисходительность Ирвинга.

– Ах, – пренебрежительно отмахнулся актер. – Бывали и более бурные реакции. Аплодисменты – удел низших и средних классов, жаждущих зрелища, которое мы им даем. Аристократия с более дорогими местами и ложами может звякать своими драгоценностями с тем же эффектом.

Немного растерявшись, Глишич посмотрел в глаза Чедомилю, а когда обернулся, актерская пара уже двинулась дальше.

– Простите, господа, – сказал Стокер, – но мне придется пойти за ними. Я видел там взбудораженных журналистов из нескольких вечерних газет, так что мне лучше побыть рядом с Генри. В эйфории он способен много чего наговорить бездумно. Флоренс, дорогая…

Жена взяла его под руку, и они вдвоем последовали за Ирвингом и Терри.

Оставшись на мгновение вне разговора и собравшихся гостей, Глишич подумал, что увидел перед собой сложную, тонко сплетенную сеть человеческих контактов, связей и отношений, сеть, похожую на паутину, в которую попадают маленькие и большие мухи, совершенно не подозревая о ее существовании и о том, что тот, кто сумеет ею завладеть, одновременно станет хозяином судьбы каждой из них. Эта мысль, одновременно величественная и ужасная, заставила Глишича вздрогнуть и схватить еще один бокал с подноса, который проносил мимо официант.

Писатель заметил нового гостя, стоящего в сопровождении высокого усатого мужчины с отменной выправкой и двух восхитительных молодых женщин. Дамы в зале невольно приложили руку ко рту, чтобы подавить вздох, а мужчины уставились на вновь прибывшего угрюмым и завистливым взглядом. Ирвинг, окруженный группой поклонников как мужского, так и женского пола, которые в тот же миг перестали обращать внимание на кумира, вскипел. Глишич увидел в глазах великого актера смесь чувств: не только зависть, но и разочарование, ненависть, даже что-то похожее на страх.

Стокер поспешил навстречу гостю, который вошел со своими спутниками в вестибюль из коридора, который вел к ложам. В походке ирландца Глишич заметил некоторую нерешительность… Или показалось? Тем не менее его поступок будто дал сигнал другим гостям: они сгруппировались так, чтобы, повинуясь законам физики, не оказаться на орбите вновь прибывшего – невысокого стройного мужчины с длинными волнистыми волосами, слегка смуглого, с восточными чертами. На гладкой коже не было и намеков на усы или бороду и тем более бакендбарды, а орлиный нос резко выделялся на волевом лице. Его можно было принять за молодого человека лет двадцати – двадцати пяти. Но в темных глазах под густыми черными бровями, когда гость на мгновение повернулся к писателю, Глишич увидел ледяное спокойствие, подобающее человеку гораздо старшего возраста. Взгляд на мгновение задержался на Глишиче, показалось, что мужчина незаметно кивнул, будто узнал его. Грудь сдавило от необъяснимой тревоги.

– Держитесь, Глишич. – Рид, казалось, один из немногих не поддался соблазнительным вибрациям паутины. – Это сам Джордж Ле Гранд. Вы слышали о нем?

Писатель покачал головой.

– Великий князь Литвы и воевода Бессарабии? Дворянин, известный подвигами полета на воздушном шаре?

– Нет, это имя мне ни о чем не говорит. А кто тот господин рядом с ним?

– Сэр Ричард Фрэнсис Бертон. Вы даже его не знаете?

Писатель снова покачал головой, не сводя глаз с гостей.

– Нам придется при первой же возможности познакомить вас с высшим обществом Лондона, – заключил Аберлин. – Потому что эти двое…

Разговор прервал пронзительный звук колокольчика – знак, что столы накрыты. Гости медленно стали занимать свои места, на которых лежали карточки с их именами. Стокер устроил Глишича, Чедомиля и детективов вместе. Когда взгляд писателя упал на меню этого вечера, в желудке заурчало, на этот раз весело и с предвкушением. Из блюд их ожидали суп с мелко нарезанными овощами; тушеные угри и отварной лосось; жаркое из баранины с брокколи, цветной капустой, картофелем и морковью; и, наконец, на десерт неаполитанские пирожные, суфле, эклеры и пудинги.

– Что вы говорили, мистер Аберлин? – спросил Глишич, когда они сели. – Извините, но мой голод, кажется, отвлек меня, поэтому я не услышал последних слов.

– Без проблем, – улыбнулся Фредерик Аберлин и осторожно указал на стол напротив, где сидел Джордж Ле Гранд со спутниками и свитой любопытных людей, жаждущих его расположения. – Я хотел рассказать вам кое-что о джентльмене, которому удалось вывести Ирвинга из центра внимания, а также о его очень интересном компаньоне – но это, безусловно, может подождать другого случая.

Официанты начали с помощью половников наполнять тарелки ароматным супом, от которого шел пар.

– Давайте побалуем себя, – сказал Рид, – и пусть это будет идеальным завершением прекрасного вечера.

Глава 5

Видят ли ваши глаза так же, как мои

Не успели прокричать первые петухи, отправляющие на покой ночных созданий из кошмаров, как дверь Валевской тюрьмы со скрипом открылась и в проеме появился человеческий силуэт. Со спины его освещали газовые фонари, придавая призрачный вид. Это был Таса Миленкович: он резким жестом подозвал кучера, который под беспокойное фырканье лошадей подогнал двойную карету для заключенного к крыльцу. Из ноздрей прекрасных особей арабской породы, крупы которых сияли в свете полной луны, вырывался пар, когда они постукивали подковами передних копыт по булыжнику и время от времени сердито ржали. Лошадям, очевидно, не хотелось отправляться в путь в это время: затемно, в холод, в суровой и мрачной зимней обстановке. Таса испытывал те же чувства, но понимал, что нужно как можно скорее доставить Саву в Белград.

Два крупных тюремных охранника с темными глазами и густыми усами, закрывавшими практически всю верхнюю губу, каждый со своей стороны держали под руку задержанного, помогая переступить порог и спуститься по лестнице маленькими шажками, сопровождаемыми бряцанием цепей. Савановичу сковали лодыжки металлическими кандалами, от которых общая цепь вела к таким же широким наручникам на запястьях, поэтому он мог сделать шаг не больше чем на полфута. Если бы Таса не знал, что перед ним Зарожский Кровопийца, то мог бы даже посмеяться над его неуклюжей походкой, но еще вчера по вине этого человека Таса взглянул в глаза