Глава 11

Москва.

15 апреля 1684 года

Ах, эта свадьба пела и гуляла! Весело было, наверное… кому-то. Но не мне. Это же работа. Напряженная причем. Тут правильно улыбнуться, там проследить, чтобы принесли больше картофельные пирожки с рубленным мясом. Тут… А тут и вовсе котлеты, причем и пожарские и по-киевски. И многие блюда расхватывают, нужно пополнять.

Не то, чтобы я этим заведовал и примерял на себя роль распорядителя ресторана. Нет, как-то само. Когда волнуешься за качество, непроизвольно проверяешь столько пристально, что и не всегда понять, кто работает, а кто проверяет работу.

Но не только это напрягало в свадьбе. Ведь были приглашены такие гости, которых я лично должен был… может не обслуживать, но уделять пристальное внимание обязан. Да на таких мероприятиях могут быть заключаться чуть ли не миллионные сделки. Пусть до миллионов нам, мне, да и России по большому счету, еще далеко.

А ещё столько обрядов соединили в одну кучу, что даже нашлось место и для чего-то языческого, как минимум поход в баню был осуществлён, где молодых парил дядька Никанор.

Извращение, да и только. Правда, конечно, не голышом там были молодые, по крайней мере пока дядька не вышел из бани, в ночных рубахах. Но ведь когда эти ночные рубахи мокрые да прилипают к телу…

Я чуть было не сорвался и не пошёл это всё мракобесие заканчивать. Ощущал себя отцом, который выдавал свою дочку замуж, да ещё и молодую, нервничал потому, что не исполнилось Марфе восемнадцать лет. Она для меня ребенок. Но для всех — в самом соку. А еще год, якобы, так и переростком будет, неприлично даже, что не замужем. О времена! О нравы!

Да, Марфа была совершеннолетней. Нынче в шестнадцать уже чуть ли не девку считают старородящей. Но как я себя ни убеждал, что сестрица уже совершеннолетняя, вполне оформившаяся женщина, не мог успокоиться.

Несколько, помогало мне то, что мою руку практически не отпускала Анна, чувствуя и замечая моё раздражение и нервозность, а так, может быть, и сорвался бы в какой-то момент. Это когда было венчание, а потом все вот это вот… языческое, традиционное.

Свадебное пиршество происходило в московской усадьбе. Приглашённых было больше двухсот человек. И ведь многим пришлось даже отказывать. Включая и некоторых представителей дворянских родов, с которыми мы роднились. Уже не говоря о том, что представители купеческого богатого рода, родственники жены моего брата Степана, были приглашены только в составе пяти человек.

И вся Москва знала, что Стрельчины собираются гулять большую и богатую, щедрую, свадьбу. Так что рядом с усадьбой, у стен Китай-города, созданы сразу три площадки, где жарили быков, крутили на огромных вертелах над открытым огнём свиные туши, порционно раздавали людям копчёных уток и куриц. Мёда наливали, но не больше одной меры в одну голову. Пусть народ порадуется. В этом времени такие подарки люди ценят.

Правда, я был уверен, что, помочив жало в хмельном, обязательно найдётся немало тех, кто решит продолжить, и ещё меня могут обвинить, что спаиваю всю Москву. Но это те негативные моменты, которые обязательно бы случились.

— Поговорим? — в какой-то момент, когда веселье было в полном разгаре, а молодых уже и след простыл, ко мне подошёл глава клана Алезиных, Иван Евстратович.

— Но могу ли я оставить таких дорогих гостей? — сказал я, вставая со своего стула за столом, окидывая взглядом особо знатных гостей.

Ещё не хватало, чтобы меня обвинили, что я им уделяю мало внимания. Нет, нельзя. Вот и делаю почти что все то, что и государь. Ну а когда случается чуть отвлечься, то распоряжаюсь слугами. Не уследил… Он, Пётр Алексеевич, который всё-таки умудрился выпить венгерского вина, веселился сейчас вовсю и заглядывался на Параску, которая была одной из подавальщиц.

— Анна, уведи Прасковью, от греха подальше, — проходя мимо жены, шепнул я ей на ухо.

Прошёл после мимо отца и сына Матвеевых, которые о чём-то возбуждённо общались с Петром Борисовичем Прозоровским. Рядом, могучие, как один, трое Ромодановских восседали. По всей видимости, этим товарищам уж больно понравились яства, которые подавались на свадебный стол, — кидали в себя, как в топку, неимоверное количество еды, не отвлекаясь на досужие разговоры.

А вот Долгоруковы, пускай локти кусают, что не поняли существующего положения дел и не приняли приглашение на свадьбу якобы выскочек, мещан.

И когда уже некоторые ретрограды поймут, что больше, чем два года назад сожжённые местнические книги закончили одну эпоху Русского царства и открыли путь в совершенно новый мир? Все, революция по сути произошла. Теперь еще некоторое время будет ломка менталитета и нравов, но они изменятся, это точно.

Ну и без некоторых представителей древних родов, наши гости на свадьбе Марфы были более чем знатные. Уже то, что здесь сам царь, наделяло мероприятие особым статусом.

— Говори, Иван Евстратович, — сказал я, когда мы оказались в отдельной комнате.

— А что тут скажешь, коли ты сам ведаешь, о чём спытать тебя желаю, — сказал новоиспечённый родственник.

Конечно, понимал. Но несколько нагло прямо на свадьбе договариваться о том, какую протекцию я буду оказывать дворянскому клану.

— Скажу тебе так, что по умениям и способностям. А ещё вы сами решите, кого направите на обучение в мою усадьбу. Но знай, Иван Евстратович, что спуска никому не будет. В полковники буду продвигать всех людей, что науку хорошо постигать будут и служить верой и правдой государю и отечеству, — сказал я.

— Никто и никогда не скажет, что родичи мои дурно служили. Ты только возьми рядом с собой кого, может, и сына моего, зятя твоего. А я бы и в бояре не прочь был податься, — настаивал тот.

— Ты хочешь, чтобы прямо на свадьбе я объявил о нашей ссоре? Первый и последний раз, когда ты думаешь, что на меня можно надавить и я всё сделаю. Я сам буду решать, кого продвигать. Повторюсь, людей, родичей моих, у себя на службе держать буду. Стану смотреть, как они принимают ту воинскую науку, что я даю. А ещё посоветовал бы вам всем подумать о том, чтобы во флот податься. Наука там тяжёлая, но и жалование будет вдвое больше, чем у иных офицеров, да и государь привечать будет, — сказал я.

Сказал и понял, что, в принципе, больше не о чем говорить. Потому встал,