мире людей и сотни лет в Башне его душа истерлась и стала гладкой, как галька у подножия Кровавых Скал. И все же именно ярость он чувствовал сейчас. Он чувствовал, как гнев вскипает в его душе, как выплескивается на переулки и площади огромного города и течет по ним раскаленной лавой.

- Дай мне клятву, - повторил Ас-Саббах.

Гураб ощутил холодящее шею лезвие, хотя сайдах стоял как минимум в трех шагах от него. Значит, наставник пришел сюда не один. Что ж, напрасно. Гураб резко откинул назад голову и услышал, как хрустит разбитый носовой хрящ. Он отбил ладонью чужую руку с ножом, присел, крутанулся, выпуская из рукава несколько перьев-лезвий. Рядом захрипели.

Когда он снова выпрямился, тот, кто пришел с Ас-Саббахом, был уже мертв и темной грудой лежал на полу. Его старый наставник все так же стоял в трех шагах и покачивал головой.

- Ты научился убивать, Гураб, но думать так и не научился.

- Я выйду отсюда, - процедил Фальварк. – Выйду через твой труп, если это понадобится, и любое количество трупов.

- Тело не имеет цены для нас, - прицокнув языком, ответил сайдах. - Оно лишь временное вместилище. Однако я пришел сюда не затем, чтобы сражаться или спорить с тобой. Задай себе один вопрос – что дальше?

- Дальше я убью его. Отомщу за сестру.

- А после этого?

- А после – уже неважно.

- Хорошо, иди, - неожиданно покладисто согласился Ас-Саббах и сделал шаг в сторону. – Иди, и столкнись с последствиями своих действий. Но путь обратно для тебя закрыт. Ты больше не войдешь в эту Башню, и я забираю у тебя Воронье Имя, Гураб Фальварк. Отныне ты просто Амрот.

Тот, кого так долго называли Гурабом, ощутил мимолетное чувство потери – но кипящий гнев быстро смыл его, не оставив следа.

- Прощай, наставник, - сказал он, только сказал это уже железным воротам Башни, запертым, как заперты они были последние восемь столетий.

Он стоял снаружи, в неспокойной ночи, на пустой дороге.

И ему следовало поторопиться.

Нью-Вавилон с размахом праздновал Истерналии, оттого-то огни в храмах Астарота/Астарты на этой неделе были так ярки. По улицам бродили опьяненные дурманом толпы. Воскрешение всего живого новой весной требует, чтобы это живое предварительно умерло – и, если жертв было недостаточно, жрецы с лихвой восполняли это упущение. Кровь рекой стекала по черным ступеням и бронзовым треножникам, на которые возлагали вырезанные сердца. Весь город пропах спермой и кровью, дома разрешенных и запретных увеселений были переполнены, ибо совокупление – второй способ отметить торжество вечной жизни. Восьмиконечная звезда ярко горела над площадью, озаряя окрестные крыши, толпы народа внизу и двух каменных львиц, возлегших у подножия лестницы, ведущей в центральный храм Ашшур.

В Нью-Вавилон на этой неделе набилась масса чужаков из окрестных сел, из бесконечных провинций, подчиненных Синедриону, и даже были те, кто прилетел с самого Марса – отчасти тайные почитатели Астарота/Астарты, отчасти просто любопытствующие туристы. Они пили, пели, гуляли, теряли жизни и состояния, и, кажется, в эту ночь все собрались на площади Нергала, все как один. Дорога Процессий, ведущая к храму, мертво стояла, здесь было не протолкнуться.

Гураб (он привык называть себя так, и желал оставить себе это имя, потому что Амрот Прекраснокудрый давно исчез, сгорел, сгинул в той давней войне) сначала лавировал в толпе, а потом поднялся по внешней лестнице на одну из плоских крыш. Дома здесь были древние, стоявшие чуть ли не с основания города. Никто не посмел покуситься на исторические кварталы и утыкать их башнями-монолитами и жилыми зиккуратами, как в более современных застройках на окраинах и в деловом центре за рекой.

Он мог отправиться прямиком в Небесную Гавань, но сначала следовало устранить одно препятствие. Оркриса. К счастью, он знал, куда она пойдет. Ох уж эти новые законы об инклюзивности и равноправии, истерически проталкиваемые уже третьим подряд составом Синедриона. В Орден начали принимать женщин, а потом этим женщинам разрешили иметь детей. Гураб криво ухмыльнулся под капюшоном, пробираясь по узкому карнизу. Воистину настали последние времена. Еще немного, и служителям позволят жить дома, в окружении семьи, где-нибудь в уютном поместье за городом, и растить на грядках брюкву.

Так низко Башни еще не пали, однако у Оркрисы был сын, растущий в лучшем государственном приюте, в храмовом комплексе Астарота/Астарты. Несомненно, перед выполнением самоубийственного заказа она отправится повидаться с ним.

На площади внизу тоже было неспокойно. Какие-то поселяне в темных накидках вскарабкались на статуи львиц, и, то ли спьяну, то ли совсем ошалев от божественного сумбула, пытались отбить лоснящиеся от миллионов прикосновений носы. Трое или четверо колотили в огромный бронзовый гонг, стоявший у распахнутых по случаю праздника Львиных Врат. Насколько бы Гураб ни спешил, он задержался на мгновение, чтобы посмотреть, как расправится с глупцами храмовая стража. Стражники в высоких позолоченных шлемах действительно выбежали из Врат, размахивая силовыми копьями, но тут из толпы вылетела бутылка, затем еще одна, затем бутылки полетели градом. Разбиваясь о ступени и о доспехи стражников, они вспыхивали синеватым пламенем. Стражи развернулись и наставили на бунтовщиков копья. Из наконечника каждого вырвалась струя нестерпимо белого, ослепительного огня. Огненные струи прожигали дорожки в толпе, все больше людей загорались и пытались выбраться, поджигая в свою очередь соседней по этой вселенской давке. Даже здесь, на высоте пятого этажа, отчетливо запахло горелым мясом. Собравшиеся у храма взревели. Некий человек в красном одеянии ловко, как обезьяна, начал карабкаться на Колонну Тысячелетия, цепляясь за выступающие узоры и фрагменты барельефов. Непонятно было, куда он стремится, ведь на вершине колонны в честь Истерналий тоже горел огромный факел. Один из стражников, не снеся святотатства, направил свое копье на него. Белое пламя окатило колонну. К запаху жженого человеческого мяса прибавился запах плавящегося металла. Толпа взревела, и оттуда послышались крики «Марсиане, марсиане пробрались внутрь и убивают жрецов! Хотят свалить священную колонну! Бей еретиков с Марса!».

Собравшиеся на площади хлынули в храм, сминая тонкую цепочку стражи.

Гураб, как и некоторые другие из присутствующих здесь, обладал вторым зрением. Поэтому он заметил, что над площадью кружат огромные, ужасного вида мухи. Мухи протискивались в глаза людей, лезли им в рот, головы бунтовщиков через некоторое время лопались, выпуская новые полчища насекомых. Потянуло нездешним зловонием. И где-то высоко наверху, или, может, наоборот, глубоко внизу, зазвучал все усиливающийся пронзительный смех. Не то чтобы бывший ассасин Башни Ворона впервые стал свидетелем