тебе нравится, либо обещаешь мне, что хотя бы разузнаешь про писательские курсы, — заявляет она с хитрой, заговорщической усмешкой.

Внутри живота неприятным вихрем закручивается глухое предчувствие подвоха.

— Когда мы только познакомились, ты не была такой коварной.

Софи с победным видом звонко чокается своей чашкой о мою, окончательно скрепляя условия нашей сделки.

— Не благодари.

Глава 13

Майя

Струи горячей воды приятно разомлели ноющие мышцы, выбивая из моих груди несдерживаемый, глубокий стон. Я неторопливо намыливаю тело, с силой вонзая пальцы в уставшие мускулы, чтобы выгнать из него остатки дневного напряжения.

Раз в месяц я провожу полную инвентаризацию и масштабный закуп, а это означает необходимость перетаскивать тонны тяжеленных коробок. Я наивно полагала, что ежедневный бег по лестницам в моем подъезде подготовил меня к подобным нагрузкам, но мои мышцы явно не оценили такого рвения.

Проводя мыльными ладонями по груди, я ловлю себя на порочной мысли, что это жесткие пальцы Коула дразнят мои соски. Черт. Друзья точно так себя не ведут, но в интимном полумраке душевой я могу позволить себе ожить этой фантазии. Если бы он просто искал ни к чему не обязывающую интрижку, наполненную горячим, тягучим сексом, я бы согласилась без лишних раздумий, но он зовет меня на свидание. И именно в этом кроется главная опасность. Коул Берретт — искренний, по-настоящему чуткий парень, который постоянно расспрашивает меня о всяких мелочах и помнит каждую деталь, а теперь еще и читает пошлую космооперу про пришельцев только потому, что я в шутку его подначила. Из таких мужчин получаются идеальные мужья, а я… я просто понятия не имею, что со всем этим делать. Отталкивать людей для меня — естественный эмоциональный рефлекс, защитный механизм, избавляющий от необходимости собирать себя по кускам, когда они в итоге уйдут. Но Коул пока держится намертво, словно тот сверхпрочный клей «Gorilla» из строительного супермаркета.

С тихим фырканьем я заставляю себя убрать руки от груди и запускаю их в волосы, смывая остатки кондиционера. Мне определенно пора завязывать с фантазиями о Коуле. Лучше устроить свидание со своим вибратором. Выключив воду, я плотнее затягиваю пушистое белое полотенце на теле и осматриваю свое отражение в зеркале. Прикусив губу, я мысленно проклинаю эту зиму за то, что моя кожа стала такой бледной. Хотя это лучше, чем выглядеть как Умпа-Лумпа, что уже случалось со мной, когда я неосмотрительно позволила Кеннеди сделать мне домашний автозагар. Никогда больше.

На каменной столешнице заливается телефон. Я перехватываю его и принимаю вызов, даже не взглянув на экран.

И это оказывается огромной ошибкой.

— Ты ответила, — раздается до боли знакомый голос. — Это значит, что ты меня простила?

Дерьмо.

— Простила ли я тебя за то, что ты трахал другую, Джош? Нет. По какой-то странной причине я этого не сделала.

Мой бывший выпускает в трубку драматичный вздох.

— Ну брось, малышка. Я же сказал, что это вышло случайно.

Внутри меня мгновенно вскипает глухая ярость, свободная рука невольно сжимается в кулак, словно я из тех женщин, что способны реально кому-то врезать. Господи, дай мне сил.

— Точно. Расскажи мне, пожалуйста, каким образом мужской член может случайно соскользнуть внутрь другой бабы? Мне до безумия интересно это послушать.

— Она для меня ничего не значила, — продолжает он, будто этот нелепый факт должен меня хоть как-то утешить. — Почему мы не можем просто перешагнуть через это? У всех пар бывают кризисы. Давай просто со всем разберемся. Пожалуйста.

Я едва сдерживаю презрительный смешок. Нравилось ли мне проводить время с Джошем? Да, пожалуй. Но он уж точно не был незаменимым. И я не собираюсь давать ему второй шанс после того, как он так эпично растоптал мое доверие с первого раза.

— Кризис — это когда люди не могут решить, в какой ресторан пойти поужинать. То, что сделал ты, называется совсем другим словом. — Я поверить не могу, что вообще трачу время на этот разговор.

Хотя надо признать, этот звонок напрочь выжег все то желание, что сладостно пульсировало внизу живота, пока я стояла под горячей водой.

— Но я скучаю по тебе.

Посильнее натянув полотенце под мышками, я делаю глубокий, успокаивающий вдох.

— Это звучит как твоя личная проблема. Послушай меня внимательно. Между нами все кончено. Я не обязана повторять одно и то же по сто раз, чтобы до тебя дошел смысл. Пожалуйста, просто прекрати писать и звонить. Ты делаешь хуже только самому себе.

— Но…

Прежде чем он успевает разродиться очередным нелепым оправданием, которое не имеет ко мне никакого отношения, я жестко обрываю вызов.

Я не успеваю даже опустить гаджет на стол, как он заходится новой трелью. Иисусе Христе на реактивной кобыле.

— Во имя всего святого! — рявкаю я в трубку, теряя всякое терпение. — Что из фразы «оставь меня в покое» твой скудный мозг не в состоянии переварить? Мне нужно повторить это на французском, чтобы до твоей тупой башки наконец дошло? Va te faire foutre. Так понятнее?

На том конце провода повисает затяжная, звенящая пауза, сменяющаяся низким, грудным смешком, который имеет раздражающую привычку заставлять мои бедра судорожно сжиматься.

— Не знал, что ты говоришь по-французски, Фасолинка.

Мои щеки мгновенно вспыхивают огнем. Да что там щеки, все тело обдает волной жара, и на этот раз совсем не приятного.

— Я не говорю на нем, но знаю парочку отборных выражений.

Именно так я умудрялась скрытно ругаться при младших, когда они были маленькими. Хотя толку от этого оказалось мало, учитывая, что любимое слово Авы сейчас — «мудак».

— Это заметно, — в его голосе отчетливо сквозит веселье. — Что происходит? Ты в порядке?

Боже, у меня такое ощущение, что этому парню приходится полоскать горло щебнем, чтобы его голос звучал так чертовски рокочуще.

— Мой бывший, судя по всему, никак не может уловить прямую причинно-следственную связь между его изменой и моим нежеланием возобновлять отношения, — выкладываю я.

Коул глухо рычит. Он буквально рычит прямо в трубку, и этот звук посылает отчетливую, крупную дрожь вниз по моему позвоночнику.

— Он тебе изменил?

Я поспешно тыкаю пальцем в кнопку громкой связи и бросаю аппарат на столешницу. Мне нечего стыдиться. Его блуд — это исключительно его позор, который никак не характеризует меня, но это не значит, что я горю желанием вдаваться во