— За свою цену, — сказал я. — Назначьте.

Что-то прошло по его лицу — тень от облака, не больше. Он чуть отступил от обломка, и это было разрешение.

— Делай. Его рука подождёт твоей работы.

Я работал на коленях, в траве, на ветру — самая странная работа моей жизни. Обломок лёг в гнездо плотно; крошку и впрямь не растеряли. Но камень не серебро, его не подогреешь тиглем, не прижмёшь клещами, не заставишь послушно сесть на припой. Я мог только одно: подвести свою нить к оборванной линии с обеих сторон разлома и держать концы друг против друга, пока чужой узор сам не узнает себя.

Я не понимал, что держу. Под пальцами был шершавый скол, под коленями — сухие стебли, во рту — вкус меди. Я чувствовал только натяжение: древнее, тяжёлое, ровное, как подземная вода. Оно брало не силу, а точность. Стоило дать больше — линия глохла, будто я заливал фитиль водой. Стоило отпустить рано — два края расходились, и в дыру снова тянуло пустотой.

Я держал мост из собственной тонкой струйки, отпускал, когда натяжение начинало брать само, и снова держал, когда оно теряло край. Держать-отпускать. Тойнова наука. Пот заливал мне глаза; соль щипала так, что руна плыла белым пятном. Где-то на середине я перестал чувствовать колени, а под конец — пальцы. Последние капли я отдавал уже со дна, ниже чашки, где обычно остаётся только страх сорваться и испортить работу, которую второй раз никто не даст.

Линия сошлась.

Я не услышал этого — это услышала степь. Трава у камней разом легла ниже, будто по ней прошла ладонь. Дыра затянулась; цепочка белых камней снова стояла целая от края до края, и через тракт опять было натянуто то невидимое, что я не умел прочесть, но теперь знал на ощупь. Я сел в траву, потому что стоять на коленях больше не мог.

Хозяин подошёл и посмотрел на шов. Долго — дольше, чем смотрел на торговца. На середине шва, где я в третий раз перехватывал натяжение, остался узелок с просяное зерно: чужой узор стерпел мою нить, но не простил перехвата. Хозяин его увидел — тронул пальцем и убрал куда-то в свой счёт.

— Старая мера, — сказал он наконец. Я не понял, что это значит, но загонщики поняли: тот, со свистком, посмотрел на меня так, как смотрят на зверя, заговорившего по-человечески. — Руки городские, мера старая. Где взял?

— От отца, — сказал я честно. — Он был лудильщик.

Хозяин помолчал. Паузы у него были частью речи — в них помещалось больше, чем в слова.

— Твоя цена, — сказал он.

И я спросил то, зачем шёл. Сидя в траве, с пустой чашкой, со звоном в ушах — лучшего часа у меня бы не было.

— Пустошь дышит. В глуби что-то считает, и счёт его становится короче. Я это слышу, а город не слышит и не верит. Вы — старше города. Вы знали Старую Течь. — Я смотрел ему в лицо и видел, что не ошибся: при слове «Течь» в нём не замерло ничего; у живых на этом слове замирает всё. — Скажите мне, что я не сумасшедший. И скажите это городу.

— Ты не сумасшедший, — сказал он сразу же, легко, как подтверждают погоду. — Кромка слышит то же. Зверь слышит раньше кромки, потому и бежит. Дыхание идёт. Оно уже было на моём веку. Тогда оно стоило мне половины народа.

Я выдохнул так резко, что грудь заболела под ключицами. Неделя в пыли, пустая полка, сожжённый Кетиль, добрый Делн со своим «выспись» — и вот посреди рыжей травы стоял кто-то, кто просто сказал: да.

— Тогда — городу…

— Нет.

Опять без злобы. Цена на рынке.

— У города было со мной слово, — сказал он. — Камень против Дыхания мы держали вместе, мой народ и ваш. За это городу было сказано: помнить и платить. Дань малая — соль, железо, право зимней охоты. Город платил пятьдесят лет. Потом — реже. Потом пришли новые люди с холма и сказали: старики выдумали, межа — суеверие, дани не будет. Потом и про это забыли. Теперь ваши торговые ломают мои знаки на диковины. — Он повернул голову к торговцу, и тот сжался. — Город забыл. И я городу не должен. Слово держат двое — или его нет.

— Люди умрут, — сказал я. — Не те, кто стирал. Прачки. Дети. Старик, который сучит верёвку.

— Мои тоже умирали, — сказал он. — Когда ваши забыли. Спроси у своих, мальчик, куда они дели слово. Это не я его стёр.

Вот и всё. Я сидел перед единственным свидетелем, который всё помнил и ничего не боялся, — и предъявлять мою правду он не собирался никому. На него не было ни управы, ни жалости. Он был как его камень: видимый, тёплый, без входа.

— Тогда последнее, — сказал я. — Это дыхание. Его кто-то торопит. Счёт укорачивается не сам — его подкручивают, по одной доле, рукой. Я читал эту руку в порченом человеке. Если она доберётся до конца — межа вас не спасёт. Никого не спасёт.

Впервые за весь разговор он ответил не сразу.

— Кромка слышит дыхание, — сказал он. — Руку — нет. Рука работает в городе, на вашей стороне. Это не моя межа. — Он посмотрел на меня сверху, и в его нечитаемых глазах я на миг увидел всё-таки что-то знакомое — так Тойн смотрит на треснувший камень, прикидывая, чинить или списать. — А ты её читаешь. Городской, который слышит дыхание и читает руку. Дни у тебя короткие, а глаза старые. Плохое сочетание, мальчик.

Он повернулся, бросил своим короткое слово — торговца вздёрнули на ноги. Руку ему оставили; ломик, кафтан и сапоги межа взяла, и до первого снега ему предстояло носить камни к дальним знакам — босиком. Цена ушла из крови в работу. Не знаю, понял ли он, чем ему обошлась моя. Люди с Сенного двора не верят, что целая рука бывает даром.

— Тебе не назначено, — сказал хозяин уже от камней, не оборачиваясь. Я не сразу понял, что это он мне, про мою цену. — Работа за работу: ты сшил знак, я сказал тебе «ты не сумасшедший». По старой мере это честно. Захочешь большего — приходи, когда будет чем платить. Свет у тебя жидкий, мальчик. Зато льёшь ты его ровно.

И ушёл — как пришёл: между двумя ударами сердца. Трава по ту сторону камней стояла нетронутая.

Обратно я