деревом — запах «Дома Путника», к которому я уже привык за эти дни.

Грипп сидел за стойкой. В такую рань старик уже бодрствовал. Перед ним стояла глиняная кружка с чем-то дымящимся, и пергаментные пальцы обхватывали её так бережно, словно это было единственное тёплое место во всём каменном городе.

Услышав шаги, он поднял голову. Глаза блеснули.

— Ранняя пташка, — проскрипел Грипп. — Или поздняя сова — кто тебя разберёт.

Я положил на стойку квитанцию. Плотный пергамент с оттиском его собственной печати.

Грипп взял бумагу, поднёс к глазам, повертел. Хмыкнул.

— Всё забираешь?

— Всё.

Старик поднялся, кряхтя, и ушёл куда-то за стойку. Загремел чем-то в подсобке — звякнул металл, проскрежетал засов. Через минуту вернулся с кожаным мешочком.

— Считай.

Я развязал шнурок. Пять золотых монет лежали на дне, и еще серебрянные около сорока — тяжёлые, тускло блестящие. Пересчитал. Всё на месте.

— Порядок.

Грипп забрал квитанцию, разорвал надвое и бросил обрывки в жаровню у стойки. Пергамент вспыхнул, скрутился и почернел.

— Бывай, парень. — Старик снова обхватил кружку. — Надеюсь, ты из тех, кто уходит на своих ногах.

Я кивнул и поднялся обратно.

Ульф сидел на том же месте.

Я сел рядом. Достал из мешочка одну золотую монету и положил ему на ладонь.

Великан посмотрел на золото, потом на меня.

— Послушай, старина. Мне придётся уйти. На сколько — пока не знаю. Может три дня, может неделю. Всякое может случиться.

Ульф молчал. Пальцы сомкнулись вокруг монеты мягко и осторожно, как вокруг живой птицы.

— Держись рядом с Броком и Алексом — они знают, что делать. Если кто-нибудь спросит, где я…

Я посмотрел ему в глаза.

— Ты ничего не знаешь. Просто — Кай хороший. И всё. Понял?

Ульф кивнул медленно и тяжело — золотой зажал в кулаке.

— Кай вернётся, — сказал он тихо. Бас прокатился по комнате.

— Вернусь.

Я поднялся. Оставаться здесь дольше нельзя. Лоренцо знает, где я. Сдаст, не сдаст — гадать можно до вечера, только толку от этого никакого. Нужно двигаться.

Натянул рубаху Алекса — тесноватую, пахнущую травами и чужим потом — сунул мешочек с деньгами за пояс, рядом с камнем. Надел ботинки, изрядно побитые в кишках вулкана.

— Пора, Ульф.

Великан встал. Шагнул ко мне, и его огромная ладонь легла мне на плечо. Сжал коротко и отпустил.

Я вышел.

Утро на Ферро-Акудо встретило меня низким серым небом и запахом серы. Влажный ветер тянул с моря, облизывая чёрные базальтовые стены домов. Улица была полупустой — только двое грузчиков волокли мешки с углём к нижним ярусам, да тощий кот драл когтями дверной косяк напротив.

Молоты стучали. Всегда стучали.

Я шёл быстро, но без суеты. Рубаха Алекса — единственная одежда сверху, если не считать рваных штанов из грубого сукна и побитых ботиной. Выглядел я, надо думать, как портовый оборванец после неудачной ночи, и это хорошо — на оборванцев здесь не сильно смотрят.

Но одежда нужна. Всё, что у меня было — осталось в Цитадели. Туда я вернуться не мог.

Ферро-Акудо просыпался ярус за ярусом. Нижние кварталы уже гудели — рыбный рынок у причалов выплёвывал крики торговцев, и запах свежей рыбы мешался с угольной гарью. Средний ярус был тише. Здесь жили мастеровые: узкие улочки, тёмные фасады, вывески из кованого железа над каждой третьей дверью.

Я высматривал лавку. Что-нибудь небольшое, без лишних глаз.

Нашёл на третьем повороте. Низкая дверь, над ней — жестяная вывеска с криво нарисованной катушкой ниток. Ставни приоткрыты, внутри горел масляный светильник.

Толкнул дверь. Звякнул колокольчик.

За деревянной стойкой сидела женщина — пожилая, статная, с широкими плечами и крупными руками, не привыкшими к безделью. Тёмные волосы убраны под платок, лицо суровое и спокойное. Перед ней лежала книга с надорванным корешком и загнутыми углами страниц. Она читала, водя пальцем по строчкам, и подняла голову, только когда я подошёл вплотную.

Оглядела меня сверху донизу. Задержалась на ботинках и штанах. Брови чуть приподнялись.

— Доброе утро, — сказал я. — Мне бы одеться. Штаны, куртка. Что-нибудь потеплее. Новое не обязательно.

Женщина захлопнула книгу. Поднялась, обошла стойку и встала передо мной, прищурившись. Прикинула рост, ширину плеч.

— Потеплее, — повторила она с лёгким южным акцентом. — Вот, гляди.

Сняла с вешалки у стены куртку из плотного сукна — тёмно-бурую, подбитую чем-то ворсистым. Рядом стянула с полки штаны из серой дерюги — грубые, но крепкие.

Я приложил куртку к плечам. Чуть свободна в поясе, но рукава по длине в самый раз. Штаны тоже сойдут.

— Сумка дорожная есть? — спросил я.

— За сумкой — к Рокко, через дверь. — Она кивнула на стену. — Там же ботинки подберёшь.

Я выложил на стойку серебряную монету. Женщина взяла, повертела, прикусила край. Удовлетворённо кивнула, полезла в ящик и отсчитала сдачу — горсть медяков. Я ссыпал их в ладонь, всего было тридцать восемь. Медь была мелкая, стёртая, с профилем какого-то давно забытого дожа.

— Благодарю.

Она уже снова читала.

Я переоделся прямо в лавке, за стойкой. Натянул штаны, надел куртку поверх рубахи Алекса. Стало теплее. Камень перекочевал во внутренний карман куртки.

Вышел на улицу.

Начал накрапывать дождь — мелкий, колючий, пахнущий серой. Капли стекали по чёрным стенам, собирались в желобках мостовой. Город темнел.

Я шёл к соседней лавке, поглядывая по сторонам. Улица полупустая. Двое мальчишек тащили корзину с рыбой. Старик в кожаном фартуке курил трубку у входа в кузню — оттуда тянуло жаром и звоном. Больше никого.

Пока никого.

Лавка Рокко оказалась через стену буквально. Общая стена, отдельный вход. Дверь ещё ниже, чем у соседки. Я пригнул голову и шагнул внутрь.

Тесное помещение, заваленное кожей. Шкуры висели на крючьях, лежали на полках, свисали с потолочных балок. Пахло дублёной кожей, дёгтем и воском. За верстаком сидел хозяин — мужчина широкий, как бочка, но ростом мне по грудь. Коротконогий, кривоплечий, с руками, которые казались непропорционально длинными для его тела. Он сидел, склонившись над колодкой, и ровными движениями шила протыкал подошву ботинка.

Поднял голову. Маленькие глазки под кустистыми бровями оглядели меня без приветливости.

— Кого ветром?

— Ботинки, — сказал я, кивнув на ряд обуви у стены. — Померить бы. И сумку дорожную, побольше.

Рокко отложил шило. Тяжело слез с табурета, подошёл ко мне. Задрал голову, оглядел ступни.

— Эти будут малы. — Ткнул пальцем в ближайшую пару. — Куда собрался-то? По городу топать или вглубь острова полезешь? Травник? Кузнец?

— Покрепче нужны.

Рокко хмыкнул. Полез куда-то за стеллаж, загремел, выругался вполголоса. Вытащил пару ботинок — тяжёлых, на толстой подошве, из тёмной бычьей кожи, прошитых