Ефим замычал и повис на рычаге всем весом.

Внутри тигля происходило то, что в двадцать первом веке назвали бы «бессемеровским процессом». Или, точнее, моей жалкой пародией на него. Я помнил принцип: продуваешь воздух через расплавленный чугун — кислород окисляет углерод, температура растет, чугун превращается в сталь. Все просто. Как дважды два.

В теории.

На практике это был ад.

Тигель зловеще хрустнул. Тонкая трещина побежала по глиняному боку, светясь изнутри вишневым светом.

— Отойди! — я рванул Ефима за шиворот, отшвыривая его в сторону кучи песка.

В следующую секунду тигель лопнул.

Это не было взрывом в киношном смысле. Это был выплеск жидкого огня. Расплавленный металл, смешанный со шлаком, плеснул на земляной пол, шипя и разбрызгиваясь, как масло на раскаленной сковороде. Огненная лужа мгновенно потекла к ногам Чижова. Тот застыл соляным столбом, глядя на приближающуюся смерть.

Потап среагировал быстрее всех. Он подхватил ведро с песком и одним движением, широким, как у сеятеля, выплеснул содержимое перед ногами математика, создавая бруствер. Металл уперся в преграду, забурлил и начал остывать, превращаясь в уродливую серую лепешку.

В цеху повисла тишина, нарушаемая лишь потрескиванием остывающего чугуна и тяжелым дыханием Ефима.

— Минус один, — констатировал я, вытирая сажу с лица. — Девятнадцатая попытка.

Чижов поправил очки, которые чудом удержались на носу. Руки у него дрожали.

— Согласно теории вероятности, — проговорил он скрипучим голосом, — рано или поздно мы должны либо получить сталь, либо сжечь этот сарай вместе с собой. Пока второй вариант лидирует.

— Глина дрянь, — мрачно резюмировал Потап, тыкая кочергой в осколки тигля. — Не держит жар. Чугун только начинает кипеть, а горшок уже плывет.

Я сел на перевернутый ящик. Ноги гудели. Три месяца. Три чертовых месяца мы бились лбом о стену. Я знал что нужно сделать, но абсолютно не помнил как именно это реализовать технически. Какая футеровка? Какой напор воздуха? Какая форма сопла?

В голове крутилась картинка из учебника: огромная груша конвертера, поворачивающаяся на цапфах. Но у меня не было ни груши, ни цапф. У меня были ведра, глина и энтузиазм смертников.

— Нужна другая глина, — сказал Демидов, входя в цех. Он только что вернулся со склада, где проверял запасы угля. — Наша местная слишком жирная. При нагреве дает усадку и трескается.

Он подошел к луже металла, присел на корточки и потрогал остывающий край прутиком.

— Опять пережог. Это даже не чугун, это губка какая-то.

— Я напишу на Урал, — Демидов выпрямился. — В Нижнем Тагиле есть месторождение огнеупора. Дед рассказывал, они там печи клали, которые по десять лет стояли без ремонта.

— До Урала — как до Луны, — буркнул я. — Пока привезут, мы тут состаримся.

— Николай Павлович поможет, — уверенно сказал Демидов. — Фельдъегерской почтой. Пару пудов для пробы доставят за месяц.

Я посмотрел на него. Этот уральский медведь верил в успех больше, чем я сам.

— Хорошо. Пиши. А пока… Ефим, тащи новый тигель. Тот, что с добавлением шамота. Попробуем изменить угол дутья.

* * *

Следующий месяц слился в один бесконечный день у доменной печи. Мы спали урывками, прямо в цеху, на кучах ветоши. Ели то, что приносили мои помощники с харчевни, не разбирая вкуса.

Уральская глина пришла через двадцать четыре дня. Демидов сам замешивал раствор, колдуя над пропорциями, как алхимик. Новый тигель сох три дня на медленном огне. Он получился толстостенный, похожий на пузатый бочонок.

— Ну, с Богом, — перекрестился Потап.

Мы загрузили расплавленный чугун. Жидкий металл, светящийся оранжевым, тяжело булькнул на дно.

— Дутье! — скомандовал я.

Кузьма и Ефим налегли на рычаг улучшенных мехов. Теперь воздух шел не рывками, а постоянным потоком — мы приладили ресивер из старой винной бочки.

Гул нарастал. Пламя вырывалось из горловины ровным факелом. Минута, две, пять… Тигель держал.

— Углерод выгорает! — крикнул Демидов, глядя на цвет пламени через синее стекло (еще одно мое нововведение). — Цвет меняется! Был желтый, теперь белеет!

Сердце колотилось где-то в горле. Получится?

Но тут звук изменился. Вместо ровного гула послышалось хлюпанье.

— Шлак! — заорал Потап. — Выход забило!

Фурмы — отверстия для воздуха в дне — зашлаковались. Давление упало. Воздух перестал поступать в расплав.

— Качай сильнее! — орал я, пытаясь прочистить отверстие длинным железным прутом.

Бесполезно. Металл начал густеть прямо на глазах. Температура падала. Процесс остановился на полпути.

Мы вывернули тигель, вытряхивая содержимое. На пол упал бесформенный ком. Это было уже не хрупким чугуном, но еще не стало вязкой сталью. Какой-то промежуточный уродец. Ни то ни се.

Я в бешенстве пнул землю возле остывающей массы.

— Да что ж ты будешь делать! — выдохнул я, чувствуя, как отчаяние накатывает холодной волной. — Может, я всё выдумал? Может, там не воздух нужен? Может, пар? Или чистый кислород, которого у нас нет?

Кузьма, стоявший у мехов и вытиравший пот со лба, вдруг задумчиво произнес:

— Барин, а может, ему дышать нечем?

— Кому? — не понял я.

— Ну, железу этому. Мы ему снизу дуем, а оно тяжелое, давит. Дырки-то маленькие. Ему бы вдохнуть полной грудью…

Он подошел к тиглю, почесал затылок, а потом, словно решившись, схватил мехи.

— А ну, Ефимка, подсоби!

Они подтащили мехи прямо к горловине следующего, экспериментального тигля, который мы уже успели разогреть. Но вместо того чтобы дуть снизу, Кузьма направил сопло сверху, под углом, прямо в зеркало металла.

— Ты что творишь⁈ — крикнул Демидов. — Разбрызгаешь!

— Авось не разбрызгаю! Качай!

Ефим налег. Струя воздуха ударила в жидкий чугун. Брызги полетели во все стороны, мы шарахнулись, прикрываясь руками. Но Кузьма не отступил. Он держал сопло твердо, направляя струю так, чтобы она взбаламучивала металл, перемешивала его.

И тут началось светопреставление.

Из тигля ударил столб огня. Не искры, а ревущее белое пламя. Гул стоял такой, что закладывало уши. Чугун внутри закипел, забурлил, как суп в котле великана.

— Горит! — заорал Потап. — Углерод горит! Смотри, как полыхает!

Это было страшно и прекрасно одновременно. Мы стояли, завороженные этой дикой энергией. Пятнадцать минут ада. Двадцать.

Пламя начало опадать, меняя цвет с ослепительно-белого на голубоватый.

— Стоп! — скомандовал я, чувствуя интуитивно, что момент настал. Передержишь — металл окислится и превратится в труху.

Кузьма отбросил мехи. Мы осторожно наклонили тигель щипцами.

Тонкая, светящаяся струйка