Шмыгнув носом, Билли посмотрела на зеленый участок, огороженный невысоким забором. Табличка гласила: «Добро пожаловать в сады Изумрудного города: наслаждайтесь покоем и тишиной».

Они с тетей Лидией разговаривали здесь обо всем на свете, гуляли и всегда сидели на одной и той же скамейке, откуда была видна часть парка, где отдыхали и другие люди – играли, лежали на траве, общались или проводили время за книгами. У Билли и тети всегда были в запасе бутерброды с ветчиной, зеленью и двойным сыром, смазанные изнутри соусом, сделанным по домашнему рецепту. Билли обещала себе, что непременно научится его готовить, но каждый раз бутерброды получались недостаточно вкусными – не такими, какими их делала тетя Лидия. С ее уходом вообще все перестало быть таким, как прежде, и Билли с опозданием поняла, что не запомнила многое, чему должна была научиться у нее. А еще она не сказала тете то, что хотела сказать в последние минуты ее жизни.

Для этих слов нашлось другое время – когда тетя Лидия уже не могла их услышать. Но Билли все равно пришла на ее могилу, к невысокому памятнику, где потом сидела почти каждый день. В свой первый визит она целый час прорыдала, повторяя: «Прости, прости меня, пожалуйста, прости меня». Билли плакала до тех пор, пока на слезы не осталось никаких сил. И хотя она знала, что тетя Лидия не одобрила бы такое поведение и непременно сделала бы ей выговор за это «прости», все равно не могла избавиться от чувства вины, искусственно взращенного в ее голове с подачи Габриэллы.

Билли взглянула на едва заметный след от пореза на своей ладони.

– Габи не понимает, о чем говорит, – тихо повторила она, шмыгая носом.

Адам обдумал все за и против и все же спросил:

– Почему твоя сестра злится на тебя?

Билли посмотрела на дорогу. Она ждала этого вопроса с самой первой минуты, когда Адам сел в ее машину. Но вряд ли Билли сможет сказать ту правду, которая два года лежит на ее плечах многотонным грузом. Это слишком тяжело и по-прежнему очень больно. К тому же Адам не был готов услышать то, что скрывает Билли – и от него, и от всех остальных. Такими секретами не делятся даже на официальных допросах или в тайных беседах с друзьями. Секреты подобного уровня остаются с теми, к кому имеют непосредственное отношение. Потому что никто в здравом уме не поверит в услышанное: слишком… сверхъестественно для того, чтобы быть настоящим.

«Лучше бы моим талантом была аномальная гибкость или умение за секунду вставать по будильнику», – с горькой усмешкой подумала Билли.

Она помялась и ответила, тщательно подбирая каждое слово:

– Два года назад Габи… потребовала сделать то, что… я не могла. Она просила о невозможном, я отказалась, и поэтому она винит меня… во всем.

«Ты эгоистка! Как ты могла?! Как ты могла отвернуться от нее?! Ты никогда ее не любила! Слышишь?! Ты никогда не любила ее!»

Крик Габриэллы застрял в ее памяти, как нарывающая заноза, и время от времени напоминал о себе внезапными флешбэками.

– Билли? – Адам заметил, как она быстрым и почти незаметным движением смахнула слезу со щеки.

– Я в порядке, – выдохнула Билли и постаралась улыбнуться, но вышло не очень убедительно. – Но иногда… я задумываюсь и… мне кажется, я должна была поступить иначе. И возможно… возможно, тогда… – Она попыталась, но не закончила мысль, ведь на самом деле понятия не имела, во что вылилось бы это «и тогда».

Адам раздраженно проговорил:

– Стой, Билли. Подожди.

От неожиданности – и просьбы, и ноток суровости в его голосе – Билли так резко остановилась на месте, что едва не запуталась в собственных ногах, и это непременно закончилось бы не самым изящным падением, но Адам вовремя подхватил ее под руку и развернул к себе – уверенно, однако предельно осторожно, как фарфоровую куклу, которую можно разбить, если переборщить с силой.

– Слушай, – Адам помедлил и отпустил Билли, – не знаю, в чем конкретно тебя обвиняет твоя сестра, и ты не обязана посвящать меня в эти детали, ведь мы с тобой знакомы не так давно. Но в одном я уверен точно: Билли Сэлинджер, которую я успел узнать за этот срок и, храни боже мои крепкие нервы, увидеть в деле, не умеет отступать. Билли, которую знаю я, бросается на поиски опасного убийцы и в одиночку забирается под прикрытием в место, куда не рискнут зайти даже полиция и ФБР. Она не раздумывая забегает в здание, готовое в любую секунду обрушиться до фундамента, и, несмотря на то что ей очень страшно, – Адам улыбнулся, – проходит через смертельные ловушки, чтобы спасти жизнь незнакомого человека.

Миддлтон вздохнул. Все же это странно и неправильно – испытывать гордость за то, что всецело осуждаешь и не поддерживаешь.

Но именно в этих словах Билли отчаянно нуждалась два года назад, но ей пришлось наращивать «панцирь» своими силами.

Дэн тоже поддерживал ее, но в своей особой, поверхностной манере: «Биллз, не слушай сестру и не бери все на себя. Это не твоя вина, и тебе лучше перестать зацикливаться на плохом».

Несмотря на свою профессию, Розенберг никогда не стремился лезть в души близких людей. Напротив, он предлагал им забыть про проблемы и концентрироваться только на положительных моментах. По-своему это тоже хорошо. Билли разделяла его подход, но порой ей чертовски хотелось, чтобы он копнул поглубже и показал, что ему не все равно. Дэн пытался вселить в нее оптимизм, заряжал своей энергией, но делал это, не обращая внимания на якорь из чувства вины, который очень долго утягивал Билли за собой. И от него не избавиться простым «думай о хорошем, Биллз». Это как раз то, что нужно вырвать на корню. И ей стоило невероятных усилий начать этот путь и не сойти с ума.

Дэн, как порошок от простуды, лечил симптомы, но не касался самой болезни.

– Билли, я не знаю, что произошло два года назад, – продолжил Адам, – но уверен, что ты не могла поступить иначе и сделала то, что посчитала правильным, каким бы тяжелым ни было это решение. И, уверяю тебя, ничто в целом мире не сможет убедить меня в обратном.

Задрожав – больше от эмоций, чем от прохладного ветра, – Билли обхватила себя руками и, опустив голову, часто заморгала, пытаясь остановить поток слез. Но эта дамба давно трещала по швам и вряд