полицейских надсмотрщиков объяснят беспрецедентный расцвет советской музыки и то, что большинство советских композиторов не только выживут в горниле колоссальных чисток и проработок 1930-х годов, не погибнут на фронтах Великой Отечественной войны, не пострадают и не выпадут в тираж во время послевоенной замены кадров из безродных космополитов, а после смерти Сталина – в ходе чистки идеологических институтов на волне хрущевской десталинизации, но, наоборот, расцветут, разбогатеют, превратятся в элиту и получат всесоюзную, а некоторые и всемирную известность. Пропорционально размеру своих талантов, административных способностей и прежде всего в результате успешной общественно-политической деятельности. Время и площадка для этого будет. Ведь полноценного государственного Союза композиторов, где их должны были очищать от скверны, не было и природе с 1932 по 1948 г.

РАПМ при этом также не исчезнет. Произойдет взаимовыгодный симбиоз прожженных, подкованных политиканов с их бывшими антагонистами. Они найдут общий язык и в чем-то станут незаменимыми друг для друга. Ведь было же сказано в историческом апрельском постановлении о будущем Союзе писателей: «Объединить всех писателей, поддерживающих платформу Советской власти и стремящихся участвовать в социалистическом строительстве, в единый союз советских писателей с коммунистической фракцией в нем». Коммунистическая фракция не внутри, а над и во главе союза. Партийная организация и партком как руководящее звено творческого союза и приводной ремень к аппарату ЦК и к его высшим органам были изначально заложены в сталинский план. Поэтому кадры РАПП/РАПМ не могли не возродиться в новой, видоизмененной форме. Они были ортодоксальными большевистскими организациями. Правда, попавшими под чрезмерное влияние и контроль тайной полиции и окопавшихся в ней врагов. Однако их костяком были проверенные и прожженные партийцы.

В 1933 г. прием в ВКП(б) будет полностью прекращен и формально разрешен только в 1936 г., как раз накануне Большого террора. Полноценная большевизация советской жизни возобновится только в 1939 г. Попутчики даже при наличии большого желания и доброй воли партийного начальства не смогли бы вступить в партийные ряды и образовать эти обязательные «коммунистические фракции». К тому же в 1933 г. в ВКП(б) начиналась чистка. Поэтому разгромленные рапмовцы, перестроившись (но не обязательно переворужившись), консолидируют свои позиции и укрепят неформальные групповые связи в черновом проекте будущего Союза советских композиторов. Многие захватят влиятельные позиции в музыкальных отделах цензуры, радио, газет, правительственных организациях. рапмовская «агентура» в ССК окажется не только нетронутой, но на руководящих постах всех уровней, вплоть до правления и даже Секретариата ССК СССР, не говоря о СМИ (Виктор Белый, Юрий Келдыш, Мариан Коваль, Даниил Житомирский, Лев Лебединский и др.). Некоторые из бывших аппаратчиков из пролетарского союза, которые упомянуты в этой и предыдущих главах, безбедно доживут до 60–80-х годов. При этом ячейка ОГПУ Ягоды в ССП будет ликвидирована, а в годы Большого террора вычищена физически железной метлой в ежовых руковицах. В ССП предвестием будущей национализации и сворачивания коминтерновско-интернациональной политики будет негласно ликвидирована еврейская секция. В ССК евсекция растворится в body politic нового союза, а для многих недругов и критиков композиторского союза надолго станет ее синонимом. Хотя при разгроме и ликвидации Еврейского антифашистского комитета в 1948–1950 гг. композиторы-евреи не только не пострадают, но на том «неправедном суде» не будут даже упомянуты. Например, главный дирижер Государственного еврейского театра (Госет) Лев Пульвер, над которым любил подтрунивать ШДД.

Сделаем вывод, без которого распутывание политической биографии Шостаковича в очередной раз пойдет по ложному следу поисков его жертвенности, страданий, мученичества, преследований со стороны «террористического режима». Одним словом, предлагаем уйти от столь привычного портрета Шостаковича как внутреннего эмигранта, который своим творчеством создавал антисоветскую, антикоммунистическую и антисталинскую музыкальную летопись эпохи. В 1920-х и 1930-х гг., когда на десятилетия вперед закладывались фундаменты биографий, карьер и политических репутаций, лишь считаные единицы среди ведущих композиторов были кадровыми членами большевистской партии. Они по определению проходили мимо жерновов неумолимой мельницы советской действительности. Их нередко просто не замечали. Коммунистами – писателями и композиторами, художниками и архитекторами – легко можно было руководить, направлять, чистить, а в случае необходимости и нарушения партийной дисциплины и предательства безжалостно карать и даже ликвидировать. Что и произойдет с разгромленным в годы скорого Большого террора правлением Союза писателей СССР, избранным на I Всесоюзном съезде в августе 1934 г. В отличие от этих бедолаг, советские композиторы в лучшем случае могли квалифицироваться как «сочувствующие» линии партии, «беспартийные большевики», а в худшем и слегка уничижительном – как «попутчики советской власти». На них не распространялись требования тотальной мобилизации и железной дисциплины со всеми карами за ее несоблюдение. В этой беспартийности композитора разгадка парадокса отсутствия организационных выводов по стольким хрестоматийным личным и общественным делам Шостаковича. По негласным законам советского политеса они к нему были неприменимы.

В начале 1930-х бдительный коммунист и сокурсник Шостаковича по Ленинградской консерватории Виктор Городинский будет напоминать «слова Ильича», якобы сказанные им в беседе со скульптором Сергеем Меркуровым (который после смерти вождя будет создавать его канонические образы в мраморе): «Все художники – дрянненькие индивидуалисты, идите к массам, на фабрики и заводы, и там вы найдете импульсы для творчества, вы найдете там то, что сейчас необходимо для пролетариата». Но это был призыв к совести, а не партийный приказ, неукоснительный к исполнению большевиками. Беспартийного Шостаковича и его товарищей-попутчиков никто не просил и не требовал от них идти к каким-то «массам» на невесть где расположенные фабрики и заводы. В разительном отличии от коммунистов и пары-другой беспартийных, которые были обязаны не просто туда идти, а бежать сломя голову (и ведь ломали же!), а для ориентировки получали путевые листы со списком вопросов для обсуждения в рабочих и вузовских аудиториях.

Для композиторов первостепенным оставалось решение не столько творческих, сколь вожделенных бытовых вопросов. На прием к премьеру Молотову 10 июня записались Александров, Мясковский, Василенко, Гедике, Гнесин, Глиэр, Гольденвейзер, Шебалин, Шостакович, Мосолов, Ламм, Крейн, Атовмян. В тот день записанные приняты не были[89]. У Молотова были другие заботы. Замаячил призрак голода на Украине. 20 июня Политбюро по заявке заместителя руководителя Комитета заготовок Михаила Чернова в ответ на тревожную телеграмму руководителя украинских коммунистов Станислава Косиора рассмотривает вопрос «О продпомощи Украине». Было предложено резкое и безапелляционное решение: «Считать невозможным дополнительный завоз хлеба на Украину», а потому «ходатайство ЦК КП(б) У о дополнительном отпуске 600 тыс. пудов продхлебов для снабжения колхозов отклонить». После правки Кагановича резкость и даже грубость заретушировали: «Ограничиться уже принятым решением ЦК и не производить дополнительных завозов хлеба на Украину»[90]. Кремлю было не до рассмотрения музыкальных и литературных моментов.

Решение вопросов культуры спускалось на усмотрение местных партийных бонз.