меня под дых кастетом. Воздух со свистом вылетел из легких, перед глазами взорвались красные вспышки. Боль скрутила желудок в узел.

— Ах ты ж крыса… — прохрипел я, сгибаясь пополам, хватая ртом воздух, как выброшенная на берег рыба. Я пытался лягнуть кого-то ногой, зацепить, укусить, но меня уже облепили со всех сторон, как муравьи гусеницу.

Сопротивление было бессмысленно. Но обиднее всего была не боль. Обиднее всего было то, что Рыжий даже не смотрел.

Глава 25

Меня скрутили в три погибели, профессионально, жестко, не давая даже вздохнуть полной грудью. Я хрипел, пытаясь вырваться, но мордовороты Коршуна отлично знали свое дело, хулиганам за гаражами и отжимателям телефонов в моем мире к такому уровню стремиться и стремиться. Коршун сидел за столом, напряженно глядя в другую сторону от меня и нервно, словно с нетерпением, выбивая пальцами по столешнице какую-то незатейливую мелодию. Его плечи мелко подрагивали. Он даже не смотрел, как его «друга» вяжут.

— Тащите его к Алтарю, — глухо бросил он, и голос его звучал так, словно он сам себе читал приговор.

Меня поволокли за барную стойку. Я упирался пятками в гнилые доски пола, цеплялся за каждую щель, но меня тащили, как мешок с картошкой. Впереди замаячила неприметная, обитая железом дверь, которую я раньше, в полумраке таверны, даже не замечал.

— Пустите, уроды! Я вам всем… Я мастер спорта! — орал, брыкаясь ногами и пытаясь достать хотя бы одного из них коленом. — У меня разряд! Я вас в асфальт закатаю!

Но силы были неравны и расклад был явно не в мою пользу. Дверь распахнулась в черную пустоту. Меня с размаху швырнули в дверной проем и я почувствовал, как земля уходит из-под ног. В голове мелькнула паническая мысль: «Ну все, подвал, каменный пол, перелом шеи. Финита ля комедия, Игорек».

Я сгруппировался в полете, инстинктивно поджимая подбородок к груди и напрягая мышцы, ожидая удара, боли и спасительной темноты.

Но вместо этого… Упал на что-то мягкое.

Не на камень. Не на солому. И даже не на гнилые доски. Поверхность подо мной спружинила, мягко приняв мое тело, и тут же вернула энергию удара, слегка подбросив меня вверх.

В нос ударил запах. Не вонь дешевого вина и не смрад сточных вод. Это был резкий, бьющий в ноздри, знакомый до слез запах. Запах резины. Запах старого, въевшегося в стены мужского пота. Амбре дешевых дезодорантов, которыми щедро поливались первокурсники. И, конечно, сухой, пыльный привкус магнезии.

Открыл глаза. И забыл, как дышать! Надо мной был не закопченный, покрытый паутиной потолок таверны, а высокие, выкрашенные белой, местами облупившейся, краской своды. Под потолком висели ряды ламп дневного света, длинные такие трубки, половина из которых, как всегда, нервно мигала, издавая характерное «з-з-з».

Я лежал на синем борцовском мате. На том самом, с потертым пятном в центре, где мы обычно отрабатывали броски. Вокруг слышалась симфония, которую я не слышал уже, казалось, целую вечность: глухие шлепки тел о маты, тяжелое, ритмичное дыхание, скрип кроссовок по резине и чей-то сдавленный мат после неудачного приема.

— Соколов! Ты совсем охренел⁈

Этот голос. Громоподобный, басистый, способный перекричать взлет реактивного самолета!

Я поднял голову, боясь поверить своим глазам. Надо мной, уперев руки в бока, стоял Семеныч! Мой тренер! Живой, настоящий, монументальный, как памятник Ленину. Он был в своем вечном, священном темно-синем костюме «Адидас» с четырьмя (да, именно с четырьмя, китайский рынок рулит) полосками. На шее у него болтался старый советский секундомер и свисток на шнурке.

— С-семеныч? — пролепетал я, чувствуя, как челюсть отвисает до пола, а глаза становятся размером с блюдца.

Я огляделся, вертя головой как сова. Это был мой зал! Зал родного университета! Вот шведская стенка, где мы умирали на качании пресса, а тут турники, на которых сушили трико и соревновались в подтягиваниях. Вот старый плакат «Быстрее, выше, сильнее» на стене, где атлету кто-то маркером пририсовал гусарские усы и сигарету еще три года назад!

Моя команда: Леха, Димон, Саня! Они разминались, бегая по кругу. Такие живые, веселые, без всяких доспехов и мечей!

А я… Я посмотрел на себя.

Грязная одежда средневекового бродяги исчезла. На мне были мои любимые потертые джинсы и футболка, которую мне подарила мама!

— Ты чего разлегся, тюлень⁈ — орал Семеныч, и его лицо начало наливаться фирменным багровым оттенком. — Тренировка началась пятнадцать минут назад! Ты почему без формы⁈ Что, забыл⁈ Ты голову свою дома не забыл, дуболом⁈

— Я… она… — я начал заикаться, пытаясь состыковать две реальности в одной голове. — Она в сумке… В замке… У герольда… Ну, который церемони…церемоне… да как же это выговорить…

— У какого герольда⁈ — рявкнул тренер. — Ты что, белены объелся⁈ Или пива перепил⁈ Какой замок, какой герольд? Соколов, ты бредишь?

Он ткнул пальцем-сосиской в сторону раздевалки.

— Марш переодеваться! У тебя две минуты, или будешь мыть полы языком! Хотя нет, стой!

Он посмотрел на меня с каким-то странным, внимательным прищуром. Подошел ближе, заглянул в глаза. Надеюсь, он понял, что формы у меня с собой как бы нет, поэтому смысл меня в раздевалку отправлять.

— Ты сегодня сам не свой, Соколов. Глаза шальные, зрачки расширены, бормочешь какой-то бред… Тебе мозги, что ли, окончательно на парах сломали? Или влюбился?

— Наверное, — честно признался я, поднимаясь на ноги. Ноги пружинили. Я ощупал себя. Руки целы. Ребра не болят. Ни цепей, ни синяков от кандалов, ни запаха канализации. Только запах дома. — Тренер, а это… правда? Мы сейчас… здесь?

Семеныч закатил глаза так, что остались одни белки.

— Нет, блин, в матрице! Морфеус, дай ему таблетку, а то у парня крыша течет! Соколов, ты меня до инфаркта доведешь. Ладно, раз ты такой «особенный» сегодня, сделаем исключение. Форму возьмешь в дежурке.

Он поднес свисток к губам и дунул так, что у меня зазвенело в ушах, выбивая остатки мыслей о магах и драконах.

— Группа, стоп! Внимание! Халява кончилась! У нас сегодня контрольный спарринг. Решается вопрос по путевке на межгород. Кто сачкует, тот едет к бабушке в деревню картошку копать!

Он повернулся ко мне и хищно, недобро улыбнулся.

— Соколов, раз ты опоздал и несешь чушь, тебе штрафной. Ты в паре с Волковым.

У меня внутри все похолодело. Волков. Андрей Волков. Мой персональный кошмар. Мой вечный соперник. Здоровый лось, на голову выше меня,