вязала узел на левом конце — так учили в наших краях, чтобы отличать успокаивающий сбор от сердечного. Марек вчера принюхался к отвару и сказал вслух: «Жена вязала на левом». Он помнил. Значит, он не врал, что не открывал тетрадь, — он просто помнил наизусть.

Я перевязала связку по-своему и положила на верхнюю полку, рядом с пузырьком «детский пот». Если самки вернутся с альфой, пусть он увидит: я делаю работу, а не собираюсь в невесты.

Дора пришла без подноса. Это было непривычно — она всегда приносила что-нибудь: чай, кашу, бинт. Сегодня в руках у нее была только жестяная коробочка без надписи, какие хранят в кабинетах для мелких бумаг.

— Это от него, — сказала она коротко. — Велел передать сразу, как самки уйдут. От лечебной, которая заперта с зимы. Записи — твои.

Я взяла коробочку. На крышке пальцем было процарапано: «Таис. Не открывать до зимы».

— Он сам не открывал?

— Говорит, нет. Но я-то его знаю. Если б открыл, не отдал бы.

Я повертела коробочку в руках. Записка «Не открывать до зимы» была написана почерком прежней хозяйки, не Марека. Значит, эта бумага лежала здесь с зимы, ждала меня или кого-то вроде меня. Прежняя хозяйка знала, что меня выгонят из школы.

— Дора, — спросила я, не поднимая глаз, — самки вернутся?

— С альфой. Не раньше полудня.

— А Марек где?

— У себя в кабинете. Ударил по столу так, что бумаги по всему полу. Потом сел и смотрел в стену. Я подумала — он за тобой пошлет, а он пошел к самкам сам.

— Сам?

— Впервые за год. Без тебя. Вернулся и отдал мне коробочку. Сказал: «Передай. Если она откроет раньше срока — не моя забота».

Дора помолчала, потом добавила тише:

— Он их боится. Не как альфа — как человек, который не умеет просить, а должен решить. Ты ему не уступишь?

— Нет.

Она кивнула, будто другого ответа и не ждала, и ушла.

Я осталась одна с коробочкой на столе, с повязкой для Лучика и с предчувствием полудня, когда Марек вернется из кабинета и приведет самок с лентой в руках. Я не знала, что в коробочке, и не собиралась открывать раньше срока. Но я знала: прежняя хозяйка заранее выбрала меня как женщину, к которой уведут детей. А это значит, что где-то в доме уже лежит платье, сшитое не на меня, — и мне нужно найти его раньше, чем самки вернутся с альфой.

Я спрятала коробочку в саквояж под чистую тряпицу, взяла повязку и пошла к детской. По дороге считала двери, мимо которых проходила, — семь штук до лестницы. Все заперты. Кроме одной, в конце коридора, за которой пахло воском и чужими духами. Дверь кладовой, где прежняя хозяйка хранила зимние записи.

Медный ключ без бирки, который Марек отдал мне через Дору, лежал в правом кармане. Я остановилась перед этой дверью. Полдень еще не настал. У меня есть время до возвращения самок.

Медный ключ без бирки вошел в замок кладовой тихо, будто его здесь ждали. Я повернула его один раз, почувствовала, как механизм поддался, и толкнула дверь плечом.

За ней пахло воском, нафталином и засушенной лавандой. Узкое окно под потолком едва пропускало утренний свет, и в этой полутьме я разглядела три сундука у стены, вешалку с тремя зимними пальто и длинный стол, на котором лежали стопки ткани. На дальней вешалке, прикрытая серой простыней, висела женская фигура.

Я подошла ближе, откинула ткань. Платье из плотного льна, почти готовое, с примерзанной вытачкой по талии и подолом, обрезанным на левую ногу. На подоле — следы мела, которым правят посадку по фигуре. Я провела ладонью по ткани, вспомнила служанку с лентой. Мерка снималась с моего тела час назад в лечебной, а платье здесь уже висело. Значит, круг знал мои размеры задолго до того, как я отказалась поднять руки.

Стопка ткани на столе шевельнулась от сквозняка, и из-под нее выскользнул лист бумаги. Я нагнулась, подняла. На листе был рисунок: женская фигура в полный рост, вид сбоку, с моей родинкой на шее, которую я сама едва нахожу, глядя в зеркало. Под рисунком подпись ровным почерком, без наклона: «Мера Ровен, снята третьего дня. Успевать к сроку».

Третьего дня. Я пришла в этот дом позавчера вечером.

На лестнице послышались шаги. Не Дора — Дора ступает тяжелее. Не самки с лентой — те несли бы корзину. Шаги были ровные, низкие, с тяжелым дыханием альфы, который не спал трое суток.

Марек остановился в дверях кладовой. Я не обернулась — стояла спиной, держа в одной руке лист с моей меркой, в другой касаясь подола платья. Я слышала, как он втянул воздух.

— Это не твое, — сказал он глухо.

— Это моя мерка, снятая третьего дня. Меня в доме третьего дня не было. Объясни.

Он подошел ближе. Я почувствовала жар его тела через холод кладовой и невольно подняла руку с листом так, чтобы он мог прочесть подпись. Он прочел. Молчал долго, и я видела, как его скулы заострились, а на виске вздулась тонкая вена.

— Это работа круга, — сказал он наконец. — Они сняли мерку со старой одежды, что осталась от Лины. Она была одного роста с тобой.

— У Лины не было родинки на шее в этом месте. У Лины не было этого плеча. Эту мерку снимали с живого человека.

Марек смотрел на лист так, будто там было написано его имя рядом с приговором. Потом очень медленно забрал бумагу из моих пальцев, сложил пополам и спрятал в карман исподней рубашки — туда, где у альф лежат только вещи, которые он не отдаст никому.

— Я не отдам тебя им, — сказал он тихо. — Ни мерку, ни утро, ни зиму.

— А платье?

Он оглянулся на вешалку. Платье висело, покачиваясь от сквозняка, с обрезанным подолом и следами мела.

— Сними его сама, — сказал он. — Повесь в сторожке. Если они спросят — скажешь, няня забрала ткань на тряпки для детей. Это не ложь.

Я не двинулась с места.

— Ты просишь меня врать за тебя кругу самок. Тому кругу, который только что снимал с меня мерку без моего согласия.

— Я прошу тебя спасти детей от ночи у них. Если круг узнает, что платье у нян, они не придут требовать его обратно — побоятся оскорбить детскую одежду. Это старинное правило.

Я смотрела на него и не видела в его глазах приказа. Только тяжелую, неумелую мольбу.

— Тогда снимай сам, — сказала я. — Это