Я положила коробочку обратно в саквояж, в дальний угол, под чистую тряпицу. Саквояж поставила у двери, чтобы не забыть утром.

Потом открыла тетрадь на чистой странице. Перечитала свои шесть строк. Под последней написала седьмую: «Лина. Записка на подносе в сторожке. Ее почерк, но не она. Дора». И зачеркнула «не она». Зачеркивать было нельзя, записка была уже здесь.

Я подержала перо над чернилами и оставила седьмую строку без исправления.

— Я учусь, — повторил он.

Мира дорисовала, отложила уголь. Подошла к отцу, села рядом, положила голову ему на плечо. Он не обнял ее — только чуть опустил подбородок ей на макушку. Поле встало тихо, без рыка, и Лучик у меня под рукой перестал ворочаться.

Я отвернулась к плите. Мне нужно было сварить новый отвар к утру и записать в рабочую тетрадь пятую строку: «Мира видит чужой запах. Я — нет. Я должна».

Глава 8 Ночь в одной комнате

Кружка с трещиной стояла на столе сухо, чужеродно, будто ждала именно меня. Я подняла ее, повертела в пальцах, поставила обратно на сухое место. Глина была старая, обжигали в этой же печи. Клей я узнала по запаху — рыбий, дешевый, хозяйский. Кто-то клеил уже дважды: первый шов у ручки, второй — через донышко, криво, мужской рукой. Значит, и прежняя хозяйка пила из нее, и он пытался удержать чужую работу, и она все равно треснула.

Я подклеила третий раз. Клей нанесла тонкой полоской, зажала пальцами, подождала, пока схватится. Потом подняла кружку к свету. Шов получился почти ровный, тонкий, как старый шрам. Такие вещи не выбрасывают — их подклеивают.

В дверь постучали коротко, два раза. Так стучит Дора, когда несет что-то тяжелое и не хочет, чтобы видели лишние руки.

— Войди, — сказала я, не оборачиваясь.

Она вошла боком, держа двумя руками жестяную коробочку, не ту, что я уже убрала в саквояж, а другую — поменьше, без надписи. Поставила на стол, выпрямилась, посмотрела на меня без привычной ворчливой маски.

— Это от него, — сказала она утверждением. — Не из лечебной. Из его кабинета.

Я молча взяла коробочку. Жесть была холодная, гладкая, без царапин. Внутри что-то звякнуло тихо, по-металлически. Я не открыла. Положила обратно, накрыла ладонью.

— Спасибо, Дора.

— Он не спал третьи сутки, — сказала она, не уходя. — Сказал мне сесть у двери сторожки и не пускать никого, кроме тебя. Я сидела всю ночь.

— Зачем?

Она повела плечом, как будто стряхивала чужое.

— Чтобы он знал, что ты в доме одна. Чтобы самка из круга не вошла под утро.

— Он боится своих?

Она впервые посмотрела мне в глаза прямо, не скользя.

— Он боится, что ты услышишь, как они стучат в его дверь, и решишь, что он зовет их сам. Он не зовет. Он не может. Но они стучат.

Я кивнула. Она ушла, не дожидаясь ответа. Я слышала, как за ней закрылась дверь сеней, как она кашлянула в кулак, чтобы заглушить шаг.

Я открыла коробочку.

Внутри лежал ключ. Маленький, медный, без бирки. И клочок бумаги, исписанный его рукой, той же, что в контракте. Почерк был крупный, с наклоном, без украшений. Три строки:

«Это от лечебной. Запертой. Там, где я не был с зимы. Записи — твои. Я не открывал.»

Я положила ключ в карман. Он был теплый, будто его держали в кулаке.

За стеной пахло снегом. Я подошла к окну, выглянула. Двор был пуст, только Дора шла к крыльцу, закутанная в серое, и снег ложился ей на плечи, как будто примерял. Из-за угла лечебной вышел Марек, без куртки, в одной исподней рубашке. Он остановился, поднял лицо к небу, постоял так. У него на правой руке под рукавом был виден свежий шрам, тонкий, как женский браслет. Дней пять, не больше. Он не порезался. Это след. Чей-то след.

Он не обернулся. Пошел к крыльцу, поднялся, открыл дверь. На пороге остановился и сказал, не громко, но я услышала через стекло:

— Таис.

Я открыла окно.

— Я здесь.

— Я не умею просить, — сказал он. — Я не привык. Я привык приказывать.

— Я знаю.

— Я дам тебе ключ от лечебной. Не от этой коробочки. Тот, что лежит в ящике стола, под печатью. Он от записей жены. Я не читал. Я не мог.

— Почему не мог?

Он посмотрел на меня через двор, через снег, через собственное молчание.

— Потому что я знал, что там написано. Не все. Но знал, что она хотела увести детей.

Я держала раму обеими руками. Ладони были холодные, дерево царапало кожу.

— Марек, — сказала я. — Ты сейчас стоишь у меня под окном. Ты не спал трое суток. У тебя на руке след от чужого когтя, дней пять. Ты отдал мне ключ от своей памяти. Ты первый раз в жизни попросил. Ты не умеешь. Я вижу.

Он молчал.

— Иди спать, — сказала я. — Я не лягу с тобой, пока дети не будут знать, что я не мать. И пока ты командуешь их снами через поле. Я сказала это и повторять не буду.

Он не ответил. Развернулся, ушел в дом.

Я закрыла окно, прислонилась к нему спиной. В кармане лежал медный ключ, холодный уже. На столе стояла кружка с третьим швом, почти ровная. В голове стучала одна мысль: он дал мне ключ от собственной памяти, не от лечебной. И я его взяла.

Я пересчитала склянки в лечебной три раза, прежде чем поняла, что ищу не ту. Мне нужна была не звериная мазь и не сон-отвар, мне нужен был чистый пузырек с пометкой «детский пот», и он стоял на верхней полке за связкой сухого зверобоя, выше моего роста. Я принесла табурет, встала на цыпочки, сняла. На полке остался прямоугольник пыли, ровный, как печать. Лина ставила пузырьки в одном порядке, строго по размеру. Ее порядок держался на полке как закон, и я разбирала его, чтобы собрать свой.

Пузырек был почти полный, темное стекло, пробка залита воском. Я сковырнула ножом, понюхала. Пот старый, но не тухлый, правильный, с примесью полыни и чего-то горького, как кора ивы. Лина собирала его, когда дети болели по ночам и плакали не просыпаясь. Я знала этот запах. Мой собственный пот в детстве пах иначе — сеном и страхом, потому что мать ушла, а мачеха пришла.

За стеной в доме кто-то ходил. Я слышала тяжелый мужской шаг по половицам, медленный, неровный.