его глазам я вижу, что он понимает. Это отзывается в нем так же сильно, как и во мне.

— Но одна вещь, которую делал отец… — Я отвожу взгляд. — Унижение как фетиш существует, и я никого не осуждаю… но если ты захочешь назвать меня уродливой, или мерзкой, или никчемной…

— Господи, Скарлетт.

— …тогда у нас, вероятно, ничего не выйдет.

— Эй. — Он приподнимает мой подбородок. — Посмотри на меня.

Я и так смотрю, хочется сказать мне. Но я и не заметила, как опустила взгляд в пол.

— Мне неинтересно унижать тебя. Ни в каком виде. Поняла?

В его глазах нет разочарования — только обещание. Он не отпускает меня, пока я не киваю, а когда пальцы исчезают, я сглатываю. Достаю телефон из кармана. Осторожно, надеясь, что он не заметит дрожь в моих руках, снимаю чехол.

Увидев спрятанный там листок бумаги, он слабо улыбается:

— Охраняешь под боком, да?

Я кладу его на стол рядом с его листком. Я не знаю, как объяснить это вязкое, щекочущее, рождающее счастье тепло, которое разливается по моим венам каждый раз, когда я думаю, что список там. Все мои секреты. Все его вопросы. Потенциал этой невероятной, головокружительной, острой штуки между нами — всегда рядом с моим телом.

— Как мы это сделаем? — спрашиваю я. Голос слишком срывается, чтобы звучать по-деловому. — Положим их рядом и сравним или…?

Он протягивает руку и берет мой листок, разворачивая его прежде, чем я успеваю закончить мысль. Его глаза быстро сканируют страницу. В его движениях нет суеты или спешки, но наблюдение за ним ощущается как стихийное бедствие — что-то неумолимое, свидетелем чего мне позволено быть, но во что я не могу вмешаться.

Я переминаюсь с пятки на носок, пока он читает. Маленькая комната сжимается вокруг нас. Воздух становится тяжелым и жарким, как мои щеки.

«Возьми его список», — приказываю я себе. — «И прочитай. Сравняй счет».

Но я не могу. Это тот же вид леденящего кровь, парализующего мышцы ступора, который охватывает меня при попытке прыгнуть внутрь.

А вдруг — ничего не выйдет. А вдруг — я снова всё испорчу. А вдруг — мне дают шанс, а я его разбазариваю. Вдруг я недостаточно хороша.

— Я еще не… — Я тереблю волосы. — Я немного экспериментировала с бывшим, но многого из этого никогда не делала.

Он знает. В анкете есть отдельная колонка для опыта, которую я заполнила. Я выполнила задание. И всё же я продолжаю лепетать:

— Там есть пара вещей, которые… Они зависят от того, как ты захочешь к ним подойти. Я поставила рядом с ними звездочки.

Он опускает бумагу и смотрит на меня поверх нее — пугающе нечитаемо. Я переступаю с ноги на ногу.

— И я не совсем поняла, что…

Договорить мне не дают. Потому что Лукас Блумквист делает широкий шаг, вжимает меня в стену и целует.

ГЛАВА 23

Сначала я чувствую это лопатками — меня вдруг с силой прижимают к стене. Затылку могло бы прийтись несладко, но Лукас успевает подставить ладонь: одной рукой он обхватывает мой затылок, другой — челюсть.

Все начинается просто: губы вжимаются в губы, его тело максимально плотно прижато к моему, насколько это вообще возможно при нашей разнице в росте. Когда его язык касается моего, в основании позвоночника словно что-то взрывается. Робко, пробующе, нежно.

А мгновение спустя — совсем иначе.

Все становится неистовым. Глубоким. Резким. У Лукаса горячие губы. Горячий язык. Пальцы, сжимающие мое лицо, — тоже горячие. Все тело в огне.

Он слышит, как у меня перехватывает дыхание, и пользуется этим: запрокидывает мою голову еще сильнее, под немыслимым углом. Это позволяет ему полностью контролировать поцелуй, пробовать меня на вкус и не оставлять ни одного нетронутого миллиметра.

Это поглощает без остатка. В голове — белая вспышка. Я обвиваю руками его шею, мысли путаются, контуры мира размываются, а он находит способ притянуть меня еще ближе. Он что-то рокочет, но не по-английски.

Я сосредотачиваюсь на его руке, которая скользит вниз по позвоночнику: он ведет широкой ладонью, будто хочет прочувствовать каждый дюйм кожи. Пальцы добираются до края футболки на пояснице, осторожно приподнимают ткань, и кожа наконец — наконец-то — касается кожи.

Я впиваюсь ногтями в его плечо.

Жалобный звук рвется из моего горла.

Требовательный стон вырывается из его груди.

Мы дышим быстро и громко друг другу в губы. Его рука перемещается на бедро — грубо, властно, под пояс моих джоггеров… пока снаружи не доносится шум.

Скрип тележки. Грохот падающих книг. Приглушенные извинения. Мы оба замираем, напряженные как пружины, пока здравый смысл не берет верх. Ну, по крайней мере, мой здравый смысл.

Я снимаю руки с его плеч и вжимаюсь в стену, чтобы между нами появилось хоть какое-то пространство. Лукасу отстраниться сложнее. Даже когда он убирает руки с моей талии и щек, он все еще не хочет отходить. Так и стоит, нависая надо мной — клетка из костей, мышц и голодных глаз; костяшки пальцев, упертых в стену по обе стороны от моей головы, побелели. Татуировки на его руках то напрягаются, то расслабляются.

Он пытается взять себя в руки, но получается пока плохо.

Я тянусь к веснушкам во впадине под его скулой, и он издает тихий смешок — просто выдох в мой висок, сдавленный и горячий. В ответ во мне расцветает улыбка, и я приподнимаюсь, чтобы снова его поцеловать. На этот раз медленно, хотя его сердце бешено колотится, и я чувствую это кожей. Его губы скользят по моим — спокойно, почти ласково. Я сжимаю пальцами ткань его футболки: безмолвное, успокаивающее «я здесь, я с тобой».

Я наслаждаюсь тем, как он зарывается лицом в мою шею, покалыванием его щетины, его хриплым, утробным стоном, когда он вдыхает мой запах. Его тепло, аромат и мощь, вжимающая меня в стену. Странно: все началось бешено и дико, а переросло во что-то тягучее. Естественное.

— Нам нужно остановиться, — ровно говорю я, пропуская пальцы сквозь его короткие волосы на затылке.

Когда он отстраняется, взгляд у него открытый и серьезный. Он отодвигает стул, волосы слегка взъерошены. Это приглашение сесть и дать ему немного пространства.

— Ты в порядке? — спрашиваю я, когда мы оба оказываемся за столом.

Он коротко кивает. Я улыбаюсь, и он улыбается в ответ. Напряженно, пожалуй, но искренне.

— Мне обязательно читать твой список? — спрашиваю я, косясь на сложенный листок. — Может, просто… пропустим эту часть?

Он хмурится.

— Нет.

— Нет, мне не