class="p">— Господин Целлер, не будете ли вы так любезны повернуться к нам, пока мы разговариваем?

— О, прошу прощения, разумеется. — Он перевёл взгляд на Макса. — Порой я забываю, что люди вроде вас не способны усваивать сведения из нескольких источников разом. Мне искренне жаль.

Макс пропустил колкость мимо ушей.

— Вы сказали, Фиссман — ищущий. Что же он, по-вашему, ищет?

— Этим знанием я, увы, не располагаю. Спрашивал его неоднократно — ответа так и не получил.

— У вас был с ним тесный контакт? — поинтересовался Бёмер.

— Нет. Ни у кого нет тесного контакта с Зигфридом Фиссманом. Он — шизофренический социопат, не лишённый ума, но не способный ни на осмысленную беседу, ни тем более на поддержание отношений. И прежде чем вы подумаете, будто я не вправе о нём судить, поскольку сам провёл там четырнадцать лет… это совершенно иное. Фиссман убил жену без причины — из одной жажды убийства. Я же был вынужден избавиться от своих родителей в силу крайней необходимости. Своим скудоумием они отравили бы мой чистый дух. Очень надеюсь, вы видите вопиющую разницу и не станете равнять меня с Зигфридом Фиссманом.

— Не расскажете ли нам что-нибудь о мухах?

Макс отчётливо увидел, как лицо Целлера потемнело. Вопрос, впрочем, его не удивил.

— Значит, вам уже известно. Что ж, раз эти сведения, очевидно, в вашем распоряжении… Да, так и есть. Положив конец бесславной жизни моих родителей, я ещё две недели оставался с ними в одной комнате. Я разводил на них мух. Их разлагающиеся тела оказались идеальной питательной средой для личинок Musca domestica — комнатной мухи. Я собирал их с лопавшихся тел, точно вишни с дерева, и ссыпал в большой аквариум. За две недели набрались десятки тысяч — и в каждой жила частица моих родителей.

Он перевёл взгляд с Бёмера на Макса — оба онемели от ужаса. И тут рот его растянулся в широкой улыбке.

— А вы ведь и впрямь поверили, не так ли? Вот оно — торжество возвышенного духа над заурядным. Первый направляет второй, куда ему заблагорассудится. Но дабы ответить на ваш вопрос правдиво и с подобающей серьёзностью: нет, ничего примечательного о мухах я сообщить вам не могу.

— Быть может, ваш возвышенный дух заметит заодно, что мы не разделяем вашего чувства юмора. Где вы провели ночь со среды на четверг на прошлой неделе?

По голосу Бёмера было отчётливо слышно, что он думает об этих играх.

— Разумеется. Я был здесь и читал, как почти каждый вечер. Вам это подтвердят. А теперь, — он указал на телевизор, — прошу меня извинить.

Они вышли и взяли в оборот Бауэра; тот подтвердил, что Целлер действительно провёл у себя в комнате все ночи, когда совершались убийства.

Прежде чем наведаться к следующему экс-пациенту, они сделали привал в пиццерии: Бёмер заявил, что с утра не завтракал и ему срочно нужно перекусить.

Около часа спустя они отправились — всего в нескольких улицах отсюда — к Бернхарду Кутчеру, снимавшему комнату у пожилой дамы. Кутчеру было около пятидесяти, а двенадцать лет назад он угодил в судебную психиатрию после того, как убил двух проституток и двое суток издевался над их телами. Лёйкен выступил за его освобождение: тот согласился на химическую кастрацию, подавившую его причудливое влечение. С тех пор прошло восемь месяцев.

— Зигфрид Фиссман… — Глаза собеседника заблестели, стоило ему повторить это имя. — Хороший человек.

— У вас был с ним тесный контакт?

— Нет. — Кутчер несколько раз покачал головой. — Ни у кого его не было. Вообще ни у кого. Зигфрид этого не хотел. Но мне он помог. Показал, как избавляться от дурных мыслей без таблеток.

— И как же? — спросил Бёмер.

— Болью. — Кутчер задрал рукав синего свитшота и обнажил предплечье, усыпанное мелкими странными вмятинками. — Вот, видите? Когда приходили эти мысли, я брал ручку и вдавливал остриё в руку, пока они не исчезали. Это Зигфрид придумал.

Славный малый. — Макс старался, чтобы голос звучал ровно.

— Что ещё вы можете о нём рассказать?

— Он много читал газет и много вырезал.

— Вот как. И что его занимало?

Кутчер пожал плечами.

— Не знаю. Статьи о политиках и прочих знаменитостях. Всё вырезал и делал какие-то пометки.

На дальнейшие расспросы Кутчер тоже заявил, что в ночи убийств был дома, однако подтвердить это было некому: старушка, у которой он жил, была туга на ухо и не замечала, когда он уходил и когда возвращался.

— А что, если всё наоборот? — задумчиво произнёс Макс вслух, пристёгиваясь на водительском сиденье.

— В каком смысле «наоборот»?

— А если Фиссман — тот, кто дёргает за ниточки, а убийства за него совершает кто-то вроде Кутчера? По его поручению.

— Кутчер? Ты же его только что видел. По-твоему, это он убивал людей и произносил те фразы? Правда?

— Я уже не знаю, во что верить. Знаю одно: мы не продвинулись ни на шаг — и, похоже, стоит взглянуть на дело с другой стороны.

— Давай сначала съездим к следующему экс-сидельцу. Послушаем, что скажет он.

Удо Финк, третий из мимолётных клинических знакомых Фиссмана, занимал полуподвальную квартиру в Гарате — всего в двух улицах от дома Липпертов. По словам профессора, за убийство он поначалу отбывал срок в обычной колонии. Сожительница ушла от него после того, как он несколько раз избил её до больницы. В отместку Финк всадил нож в грудь её новому ухажёру.

В тюрьме он прославился отменным садизмом. Разногласия улаживал просто: тушил горящие сигареты о тело противников или совал их головой в унитаз и спускал воду, пока те едва не захлёбывались. Когда он полночи пытал нового сокамерника, отпилив ему самодельным ножом все пальцы на одной руке, его перевели в судебную психиатрию, где он провёл одиннадцать лет. К моменту выхода ему исполнилось пятьдесят три.

Дома оказался и он. Открыв на звонок дверь, Финк смерил их взглядом с головы до ног.

— Менты, угадал? — рявкнул он, затянулся сигаретой, зажатой между большим и указательным пальцами, и демонстративно выпустил дым им в лицо. — Чего надо?

— Мы хотели бы с вами побеседовать, — спокойно ответил Бёмер.

— Да ну? И о чём же?

— Позволите войти? — Макс кивнул за спину Финка, в сторону прихожей.

— Нет.