– Что ж, дорогие дамы, начало хорошее. Пожалуйста, разговаривайте с людьми, особенно с подозреваемыми, как можно больше. Я очень рад, что у меня в деревне есть теперь глаза и уши.

– Так мы шпионы?

– О нет, нет. Не шпионы, а агенты под прикрытием!

– Но как же нам передавать сведения? Люди заметят, если мы начнём слишком часто беседовать с вами.

– Если будет что-то срочное, можете прийти прямо в участок, ничего страшного. С удовольствием назначил бы вам ежевечернее тайное свидание на прогулке – где-нибудь возле того самого поваленного дерева – но не уверен, смогу ли каждый день выходить в определённое время.

Инспектор, конечно, подшучивал над нами, но делал это весьма мило и не обидно.

– Хотел бы я знать, – сказал он наконец, – что обо всём этом думает мисс Фрейн.

– Ах, бедная Пру очень тяжело болела. Сейчас ей уже лучше, слава Богу, но в последнем письме – очень коротком из-за её слабости – она сообщила, что ещё не изучала как следует наши последние отчёты.

– Как жаль. Будем надеяться, она поправится. Мечтаю с ней познакомиться. Возможно, когда-нибудь…

На этом инспектор Редли окончательно распрощался и ушёл, сытый и явно довольный нашей беседой.

Мы тоже остались ею довольны – в целом. Да, сначала я очень расстроилась из-за его упрямства, но потом взяла себя в руки. Хоть инспектор и объяснил, что никого нельзя исключать из числа подозреваемых, но он такой умный и внимательный, что, я надеюсь, всё-таки не рассматривает кандидатуру доктора всерьёз.

Однако нам нельзя расслабляться. Пока не найден настоящий убийца, всё возможно. Да ещё и Элис под ударом, оказывается! Вдруг начальство инспектора Редли решит их обоих арестовать? Нет, не буду даже думать об этом. Надо сосредоточиться на текущих задачах, и первая из них – завтрашняя беседа с Луиз. Завтра напишем тебе полный отчёт об этой беседе.

Эти наши отчёты, кстати, напомнили мне, как доверчивый доктор Уотсон в «Гончей Баскервиллей» писал Холмсу письма, рассказывая обо всём, что творилось в Баскервилль-холле, а потом выяснилось, что Холмс всё это время был там рядом. И доктор Уотсон, бедный, так расстроился, решив, что зря старался.

Ив тут же уточняет, что, во-первых, сэр Артур Конан Дойл пощадил чувства читателей: Холмс тут же заверил Уотсона, что всё не зря, свидетельства были весьма ценными, и он их тщательно изучал. А во-вторых, добавляет Ив с присущей ей логикой, ты-то, Пру, уж точно не находишься с нами рядом, и наши отчёты действительно должны быть для тебя важны. Это чистая правда, и всё же забавно – наша переписка напомнила мне о вымышленных персонажах. Что ж, Холмс тогда вычислил преступника; уверена, что и ты, Пру, вычислишь. Наши беседы с подозреваемыми и отчёты об этих беседах должны тебе помочь.

Тешу себя надеждой – утром придёт твоё письмо, в котором ты напишешь, что тебе стало ещё немножко лучше.

Твои взволнованные

Вайолет и Ивлин

А Пудинг вечером вернулся!

Дорогая Вайолет!

Сегодня я наконец спустилась в гостиную и немного посидела возле камина – Глэдис разожгла его для меня посреди дня. Доктор сказал, что мне надо находиться в тепле, а у нас опять похолодало. Как видишь, мне уже лучше, только кашель всё ещё мучает, и говорить пока не могу. А писать уже могу, хотя на большое послание меня, скорее всего, не хватит. Но я с радостью пишу тебе, моя дорогая подруга. Спасибо, что беспокоишься обо мне. Я и сама о себе беспокоилась, но сейчас полна надежд на окончательное выздоровление.

(Таблетки, которые выписал доктор, я послушно принимаю, не волнуйся, но Глэдис и правда натирает мне на ночь грудь и спину барсучьим жиром. Это напоминает мне детство, моя мама так всегда делала. Не очень приятный запах, однако потерпеть можно. А бульон бедняжка Глэдис варит плохо, он совершенно не прозрачный, хотя я всё равно, конечно, от него не отказываюсь. Надо будет потом её научить.)

Этим утром я первым делом попросила ваши письма и потихоньку читаю их – одно за другим. В них много интересного и полезного для нашего расследования, есть о чём подумать, но сначала всё-таки напишу о Сэйди.

Конечно, неприятно узнать, что я была неправа, но главное не в этом. Бедная Сэйди ничего не крала, а мы её не поддержали – вот что главное. Принимаю все твои аргументы в её пользу.

Сейчас я хорошо понимаю, как же так получилось, что я тогда забыла об этом деле. Смерть тётушки меня сильно потрясла, я вообще ни о чём другом не думала. Родители пытались меня отвлечь, увезли на каникулы к друзьям в большое поместье, там мы много гуляли, катались на лошадях, и я старалась вообще не думать ни о чём грустном, даже книги читала в основном развлекательные.

Тем не менее, у меня не очень получилось по-настоящему отвлечься, и это первое в моей жизни осознанное переживание смерти близкого человека (бабушка умерла, когда я была совсем маленькая) меня изменило. Я была слишком погружена в себя, родители испугались и решили, что стоит послать меня в Италию – незнакомую красивую страну, где я смогу наслаждаться пейзажами и архитектурой и воспрять духом. Так и случилось, кстати.

Всё это время мне было не до Сэйди. Не думай, Вайолет, что ты одна виновата, я виновата не меньше. Как бы нам ни было плохо, нельзя забывать о других людях, а я тогда вообще забыла о той истории с кражей контрольных.

Как печально, что Сэйди уже нет, и мы не сможем попросить у неё прощения. Я пропустила объявление о её смерти, удивительно, ведь я всегда тщательно изучаю все подобные извещения в газетах – как и мы все, не так ли? В старости, особенно одинокой, очень интересует, кто умер, у кого родился ребёнок, а кто обвенчался. Кто умер – этим интересуешься в первую очередь. Молодым этого не понять.

Возможно, я смогу что-нибудь узнать о жизни Сэйди. Нас уже не так много осталось из класса, и я тоже, как и ты, не поддерживаю тесной дружбы со старыми приятельницами, тем более, что я училась с ними не так и долго, но я напишу Александре Голдстин, а она, я знаю, переписывается с Роуз Пикчер (той самой, что, как ты говоришь, помогала Сэйди готовиться к контрольной). Наверное, какие-нибудь подробности удастся узнать. Вдруг Роуз дружила с Сэйди и после школы.

Ну вот, думала, смогу написать больше, но