дыбом встали, – рассказывал Никита Андреев. – Откуда экая взялась? Все шел, пятнадцать верст от волости проковылял, ни я никого не догонял, ни меня никто не обгонял. Вспомнил, что в том месте, где девчонка появилась, озерко небольшое, так она из него. Такой-то страх напал. Бежать не в силах, потому одна нога у меня короче другой, а надо спасаться, утекать от водяницы. Ковыляю в частушку, не жалко своей хромоты, натружаю коротышку. Ничего не говорит, вблизь ко мне не подходит и не отстает, все в одном расстоянии. Идет и плачет, плачет. «Господи, вызволи, – молюсь про себя. – Не дай ты без покаяния душе христианской помереть». Хромыляю, тороплюсь, пот с меня ручьями, рубашка на мне, портки взмокли, словно я сам только что из воды вылез, а водяница не отстает, бежит за мной и плачет. Еще бы, кажись, малое время, и я свалился бы, упал на дороге, на, бери, водяная чудища, делай надо мной что хочешь. Да счастье, услыхал голоса на перевозе, плот кричат подавать. Я поожил. Свернул напрямки, через болото, и задуваю, что силы, мочи хватит, улепетываю и не оглядываюсь. Миновал болото. Тут увалец[74] овражек, и речушка на нем резвая бежит, сейчас же она тут в Вогу впадает; перебежал речку, на угорец[75] вскарабкался, оттоль уж и народ мне видать на перевозе. Страх посвалился, вздохнул легко и оглянулся: стоит на той стороне водяница, смотрит на меня жалостно и сама плачет, так и заливается, досадно, видно, не пришлось загубить-то христианскую душу. Я направился к перевозу, а она повернула и поплелась взад, к озеру, так и сгибла из глаз. Доковылял я до парома и рассказал мужикам про диковину.

– Счастье твое, что ты с ней слова не промолвил, – выслушав меня, сказал Кузьма Егоров, умеющий мужик и первый человек в деревне. – Как бы ты ее о чем поспрошал, сейчас бы она к тебе подвернулась, зачала прельщенья разные оказывать, и был бы ты теперь с ней на дне озера, в гостях у самого водяного.

Должно, его молитвами родителей, Бог меня спас.

Рассказы про банника

1

Записано Г. Нефедовым в Костромск. губ

Дело было в Юрьевецком узде, в деревне Камешки; жила старая девка Арина Трофимовна, по прозванью Коряга, жила она от родных особо, в келье. Пошла она раз в баню: разделась в предбаннике да позабыла снять с шеи крест, так в кресте и в баню вошла. Вымылась. Хотела на полок залезть попариться, да увидела на себе крест и начала его снимать; снимавши, нечаянно уронила крест в колоду с холодной водой и запустила руки в колоду, чтобы крест достать. И как она руки опустила в воду, и представилось, что она будто не в бане, а у себя на усадьбе, и с ней две подружки: одна из деревни Одежкиной, беснущая Катюша Булыга, а другая – своей деревни, чернонемощная Прасковья Ефимова. И вот Коряге представляется, что будто она с подругами круг завела; Арина запела песню:

Эх, гулял молодец,

Тихий легкий перевоз.

Спели одну-две песни, подруги стали ее звать по ягоды в лес. Только пришли на бор, подруги и выбились из глаз Коряги. Она крикнула, аукнулась, никто не откликнулся. Арина походила-походила, ягод не видать, и с горя запела новую песню:

Уж я ягод не набрала,

Лишь подружек потеряла.

Эх, гулял молодец,

Тихий легкий перевоз.

Бани у нас на берегу пруда стояли, сноха Коряги, Агафья, в этот час белье мыла, услыхала голос золовки. Побежала, заглянула в баню: Арина сидит в корыте нагая, вся растрепанная и так-то закатывает песни.

– Золовушка, родимая, – начала Агафья, – что ты? В бане и песни поешь? Христос с тобой.

А та еще веселее разделывает – голос звонкий, так и разливается. Сноха кинулась на деревню, сказала своему мужу, вдвоем побежали к бане. Арина, знай, заксипывает. Вытащили ее из корыта, вывели, одели. Ничего, опять стала девка как следует.

А другой случай был в деревне Кожуховой, Солигалицкого уезда. Замужняя женщина Акулина Григорьева пошла мыться в баню. Перед этим она только что с работы управилась; разделась, сняла крест, и вдруг ей что-то занездоровилось. Она легла посередь бани на полу и лежит. Жара, духота в бане-то. Акулина расплела косы, вся растрепалась и начала мыться в корыте. Погодя выставила оконце, сама по грудь высунулась на волю и кричит во весь голос:

– Лимон, а Лимон? Пойдем по грибы.

С краю деревни услышали голос. Что такое?

– Лимон, пойдем по грибы?

Побежали к бане узнать, кто по грибы Лимона зовет. А уж Акулина песню заиграла: сидит на лавке и унылым голосом выводит:

– Эх, ты, Ваня, разудала голова.

Поет и сама плачет. Насилу утишилась, взглянула на добрых людей и закрестилась:

– Господи Иисусе Христе, в бане и песни играю.

Обошлось. Только это с ней и после бывало, да и не с одной Акулиной, а со многими банные озоруют.

Любят баловать и «овинные», особенно если хозяева позабывают именины их справить.

2

Раз осенью мне надо было идти в овин. Иду я мимо дядиной бани и слышу, что там кто-то моется. Я думал, дядя, да и крикнул ему:

– Иди, дядя, в овин, я уж пошел.

– Ладно, иду, – ответил дядя.

Пришел это я в подовин, вдруг слышу из-за печки голос:

– Зачем ты его, бездельник, звал? Он сколько бань сжег, охота, чтобы и овин сжег? Смотри, выгони его, не пущай.

– Не могу я его выгнать, боюсь не сладить.

– Ну коли мне разрешишь, я его выгоню.

Вдруг растворяются двери, и входит ровно как человек с рогами, черный, шерстистый, и сел у огня. А из-за печки опять голос:

– Зачем пришел?

А тот:

– Меня хозяин звал.

– Уходи вон, честью прошу. Я здесь хозяин.

– Нет, не пойду.

– Ну так я с тобой расправлюсь по-своему.

И выскочило из-за печки такое же чудовище, и схватились они. Боролись, боролись, наконец выскочили на гумно. Подовинник и кричит мне:

– Помогай.

А у меня было ружье с собой; я возьми да выстрели.

Оба и пропали. Стало тихо. Вдруг слышу опять голос из-за печки:

– Никогда его, мерзавца, не зови, а то он нас живо уходит.

Больше ничего так и не видно, но спать не мог до утра.

Рассказ про водяницу

Записано в с. Спасском

На реке Унже, в Спасской волости, Макарьевского уезда, часто видят водяницу, которую зовут Маришкой. Позапоздает иногда мужик на пойме,