выхватывала из кромешного мрака лишь куски разъезженной, чавкающей колеи и мокрую, высоченную траву.

В голову как назло полезли нерадостные мысли. Вдруг все-таки неизвестный тип на мотоцикле погнал в госпиталь. Вдруг мы не успеем.

Я механически отсоединил магазин ТТ. Посмотрел сквозь контрольные отверстия. Пять патронов. Сунул его в карман галифе — пригодится. Достал из специального кармашка на кобуре свежий, с щелчком вогнал его в рукоятку. Передергивать затвор не стал — после стрельбы у дома патрон и так был в патроннике. Восемь плюс один. Максимальный боекомплект. Черт его знает, что нас ждет в Золотухино. Закончил с пистолетом и уставился в окно.

Езда по ночному лесу, конечно, удовольствие ниже среднего. Ветки царапали дверцы, как когти огромных зверей. Подвеска, казалось, вот-вот разлетится на куски от бесконечных ударов о корни и скрытые в грязи валуны. Старый тракт, о котором говорил Сидорчук, оказался заброшенной, заросшей просекой, которая, была изрезана глубокими промоинами.

Но даже в таких условиях я ухитрился задремать минут на двадцать. Настолько удолбался за последние дни, что было по фигу на колдобины, на ветки и на тихие матюки Сидорчука. Правда, каждые пять минут резко открывал глаза, проверял все ли в порядке. Потом снова выключался.

Впереди показался просвет. Лес расступился, открыв небольшую заболоченную низину, поросшую густым камышом и мелким кустарником. Дорога уходила вниз. Она упиралась в хлипкий бревенчатый настил, брошенный через топь, затем снова терялась в чаще на противоположном, более крутом холме.

Сидорчук громко выматерился сквозь зубы, с хрустом переключился на вторую передачу. Грузовик, натужно воя двигателем, начал спускаться в низину. Колеса скользили по влажной глине.

Тут я уже окончательно проснулся. Сел ровно, напряженно всматриваясь в темноту. Местечко это показалось мне каким-то тревожным.

Вдруг мотор «полуторки» чихнул. Раз. Другой. Обороты резко упали, машина дернулась, словно наткнулась на невидимое препятствие.

— Твою мать… — от души высказался Сидорчук.

Грузовик продвинулся еще метров на десять, перекатился через бревенчатый настил и заглох прямо в низине. Наступила внезапная, оглушительная тишина, которую нарушало только шипение закипающего радиатора да громкое кваканье лягушек.

— Заводи, Ильич! — крикнул из кузова Карась. — Что за внеплановая остановка⁈

— Да не заводится она! — Сидорчук с остервенением ударил ногой по напольной гашетке стартера. Ничего. Только сухой, мертвый щелчок реле. — Приехали. Карбюратор хапнул дряни, или трамблер залило. Нужно под капот лезть.

Карась спрыгнул с кузова в высокую траву. Сапоги смачно чавкнули в грязи.

— Ильич, убить тебя мало! — Старлей подошел к кабине. Его лицо в свете луны казалось бледным пятном. — Ты же говорил, следишь за своей ласточкой, как за любимой женщиной! Какого черта мы встали посреди леса⁈

— Открой капот, Миша. Не ори, — мрачно вздохнул Сидорчук, доставая из-под сиденья фонарик с красным светофильтром. — Мигом гляну. Пять минут дай.

Я тоже открыл дверь и бесшумно спустился на землю. Размял затекшие ноги. Огляделся по сторонам.

Низина, хоть убей, мне категорично не нравилось. Воздух здесь был влажным, холодным,. Пах болотной гнилью, прелыми листьями и тиной. Тишина казалась плотной, давящей. Слишком мертвой для летнего леса. Если бы не лягушки, вообще подумал бы, что это не лес, а какая-то мертвая зона.

Карась с металлическим лязгом откинул створку капота. Сидорчук склонился над раскаленным мотором, подсвечивая себе тусклым красным лучиком.

Я сделал несколько шагов в сторону, подальше от машины. Оглянулся по сторонам. Нужно было решить вполне обычные, человеческие дела. Сходить «по-маленькому».

В итоге — протопал вперед еще метров десять-пятнадцать, к зарослям высокого камыша у болотца. Мои шаги скрадывал влажный мох, от этого было немного не по себе. Иду — а звука ноль.

Опорожнился. Заправился. Прошел немного вперёд. Хотел посмотреть, что находится рядом. Ничего интересного не увидел. Собрался уже двигать обратно.

И тут я услышал это.

Звук был неестественным. Чужеродным. Не хруст сухой ветки под лапой зверя, не крик ночной птицы и не плеск воды.

Тихий, сухой металлический лязг. Как будто кто-то очень аккуратно, стараясь не шуметь, примкнул магазин или снял оружие с предохранителя.

И звук этот донесся не со стороны нашей «полуторки». Он шел из густого ельника, возвышающегося над низиной метрах в десяти от меня.

Я быстро, как тень, переместился к ближайшим кустам, упал на землю. Постарался полностью раствориться в высокой траве. Рука легла на рукоять пистолета. Дыхание замедлилось.

Замер, весь превратившись в слух.

Ветер чуть изменился, потянул со стороны холма вниз, в лощину. Он принес едва уловимый, но совершенно отчетливый запах ружейной смазки.

А затем, сквозь монотонное кваканье лягушек, услышал шепот. Очень тихий, гортанный, отрывистый.

— Halt. Da ist jemand…(Погоди, там кто-то есть)

Сердце ухнуло вниз. Пропустило удар.

Да ладно! Быть того не может! Немцы⁈ Здесь⁈ В тридцати километрах от линии фронта? В тылу, буквально под носом у штаба Рокоссовского?

Мозг лихорадочно начал сопоставлять факты, выдавая сухую, ледяную аналитику.

Июнь сорок третьего. Подготовка к Курской битве идет полным ходом. Абвер и фронтовая разведка вермахта массово забрасывают в советский тыл десятки диверсионных отрядов. Элита вроде «Бранденбург-800». Их задача — захват «языков», наблюдение за перемещением войск, выявление ключевых станций.

Золотухино — крупнейший железнодорожный узел сектора. Вот тебе и вся логика. Почему же «да ладно»? Очень логично.

Разведгруппа. Идут к станции. Скрытно, ночью, избегая дорог. Двигаются по тем же самым глухим балкам и непролазным дебрям, по которым Сидорчук решил объехать патрули.

Мы просто столкнулись лбами на узкой лесной тропинке.

Случайность. Проклятая, смертельная случайность войны, ломающая любые планы.

Глава 11

Мозг пытался быстро проанализировать ситуацию и выдать правильный вариант действий. Получалось с трудом. Последнее, на что я рассчитывал — нарваться в чертовом лесу на группу немецких разведчиков. Не зря мне сразу не понравилось это место. Сработала чуйка.

Я замер. Вжался в сырой мох. Весь превратился в слух. Каждый орган моего тела работал в режиме максимального напряжения.

— Russen. (Русские) — донесся еще один шепот. Правее от первого.

Мне чудом удавалось слышать переговоры фашистов. Только потому, что ветер дул в мою сторону.

Млева от тех, кого я уже срисовал, раздался едва слышный, неестественный шорох. Мягко, пружинисто хрустнула сухая ветка под тяжелым ботинком, тихо чавкнула грязь. Качнулись заросли камыша.

Я еще крепче прижался к земле. Пытался понять направление, в котором двигаются немцы. А они уже двигались. Реагировали на угрозу.

Тихие, вроде бы неприметные звуки, раздавались с трех точек. Плюс тот, первый фашист, по центру. Он оставался на