теперь многие… узнают о ней и те, кто никогда и не слыхал о ней. Сказано и о вас, дети… сказано и о нашем старичке Анфимыче.

– Гм… гм…

Стукнула деревянная нога: в дверях стоял Анфимыч. Он не переступил порога, а стоял, приосанившись, торжественный, и хохолок его торчал как-то особенно лихо.

Теперь весь класс смотрел на него.

– Да… и об Анфимыче… как он любит нашу школу… И его не забыли.

– Гм… гм… Так что я.

– Анфимыч! Ты можешь сесть. Петров, дай место Анфимычу.

Анфимыч вытянулся, сделал шаг вперед, но не сел.

– Никак нет. Дозвольте постоять. Так что вы изволите говорить… гм… гм…

Всегда свободно рассуждавший, даже грубоватый по-стариковски, Анфимыч напустил на себя какую-то особенную торжественность, точно вспомнил былые парады. Видимо, и он чувствовал особенность происходящего.

– Да садись, Анфимыч!

– Нет уж, дозвольте, постою.

Он все-таки прислонился к косяку и подмигнул: «тут тоже понимать надо».

– Помянули здесь и об учителе… и обо мне, дети.

– Как же можно! – вырвалось у Анфимыча.

Но он сейчас же сконфузился и притих. Василий Васильич протянул в его сторону палец – «помолчать»…

– И это сделал один из вас, бывший ученик… мой ученик!..

Легкий шорох прошел в старшей группе.

– Да. Когда-то он был таким, как вы. Он сидел вон в том уголке, у окна… где Якутин.

Все повернули головы. Якутин покраснел и чуть приподнялся.

– Ходил он в эту школу за три версты, носил книжки, как вы, в платочке… писал на этой доске и, приходилось. – Василий Васильич улыбнулся, – стаивал у стенки.

– Обязательно!.. – буркнул Анфимыч.

– Анфимыч!

– Виноват.

– Он окончил нашу школу первым, с наградой. Это было давно. И вот вчера… он вернулся к нам… вернулся вот в этой книге. Он стал писателем. И он вспомнил о школе, которая его воспитывала, где он учился. Конечно, он учился и после, но здесь он начал. Ребятки мои!.. Вы должны гордиться, что из вас, с этих скамеек, вышел он. Он будет писать правду, утешать людей, учить их добру. И вы должны любить свою школу, не забывать о ней, как любит ее ваш земляк Петр Смолин. А что он любит ее, вы это сейчас узнаете.

– Гм… гм…

Анфимыч строго оглянул класс, точно хотел сказать: «То-то!»

Он уже сознавал теперь, хоть и не совсем уверенно, что он не прежний Анфимыч, безногий, никуда не годный, до которого никому нет дела.

Положим, он иногда думал, что для чего же нибудь он существует на свете; но теперь он знал, что и он не последняя спица в колеснице, раз его «пропечатали». Это обстоятельство подняло его в собственных глазах, и он теперь, кажется, забыл и о «четырех целковых», и о «каторге».

Василий Васильич читал. Стены, карты, все знакомые предметы, доска, парты, – все оживало, получало какой-то особый смысл, значение. Что пригляделось и было, пожалуй, даже скучно, – приковывало к себе, становилось милым и родным. Вот Василий Васильич. Какое у него старое, старое лицо, худое, бледное; как ввалились щеки и обвисли плечи; какие у него острые колени; какие старые, потрепанные брюки, рыжие сапоги, и как трясется его голова.

Класс слушал, сердцем слушал историю своего учителя, историю многолетнего труда и одинокой жизни.

Вся душа старого учителя открывалась теперь.

А Анфимыч! Этот ворчун-калека предстал теперь таким обиженным жизнью, вековечным тружеником-служакой и вместе таким добряком, что так и хотелось подойти к нему, погладить его деревяшку и сказать: «Милый Анфимыч! Да ведь ты только так… строгий-то».

Но когда Василий Васильич дрогнувшим голосом прочел последние строки рассказа, те слова, с которыми бывший ученик обращался к старому учителю, чувство печали и жалости сообщилось многим, и на сердце стало горячо.

«…Да, ты слышишь меня. Я войду к тебе, в твою сиротливую комнатку, сяду и буду смотреть в твои усталые глаза, разведу яркий огонь в твоей холодной печке, возьму твои руки и согрею.»

Василий Васильич, бледный, вынул платок, утер вспотевшее лицо и чуть слышным голоском закончил чтение.

Класс молчал, точно никого не было. Точно каменный, стоял Анфимыч у косяка.

Точно уснувший, сидел на стуле старый учитель. Эта тишина, казалось, связала всех их невидимыми нитями. Да полно? Тишина ли? Не та ли книга, что лежит на столике, заговорившая немыми буквами?

Десятки глаз оглядывали теперь вдумчиво все вокруг. Да, это их школа. И тот бледный, кашляющий старичок, их учитель. И тот старичок на деревянной ноге, их Анфимыч. И все они составляют одно неразрывное целое. Это тоже сказала книга.

Василий Васильич поднял голову.

– Теперь вы знаете вашу школу. Теперь, я думаю, вы будете любить ее еще больше. Узнали вы, сколько труда и забот выпадает всем нам здесь. И не забывайте об этом. Здесь вы в тепле, здесь вы все равны для меня… Вырастете вы, разойдетесь в разные стороны. И радость, и горе выпадет вам… но пусть школа останется для вас самым дорогим, самым светлым воспоминанием. Это ваше гнездо. А теперь пропойте молитву. Пусть этот день будет вам памятным. Занятий сегодня не будет.

Когда шумная ватага расходилась, Анфимыч наставительно говорил:

– Слыхали из книжки-то? то-то!.. Тут тебе не баловство… да?! Тут, брат, ты на виду. Теперь все пропечатано, как мы. Вот погоди. Завтра ежели кто у меня ноги не обчистит, – расказню!..

VI

Через неделю Михей Иваныч привез из города письмо и пакет. Письмо было от Смолина. Разорвав пакет, Василий Васильич нашел две брошюры рассказа «Свет из тьмы» с надписями на обложке. На одной было написано: «Незабвенному Василию Васильевичу Рождественскому благодарный ученик Петр Смолин». На другой: «Родной школе села Мокрый Луг».

Страшная слабость, вследствие пережитого волнения, овладела Василием Васильичем: он едва разорвал конверт. В письме стояло:

«Дорогой Василий Васильевич!

Вы, конечно, удивитесь и письму моему, и еще больше – приложениям. Да, удивительно! Сколько лет не писал, и вдруг… Но это – свойство души человеческой. В годины радости и горя вспоминаешь о минувшем, особенно если оно хорошо. А забыть Вас нельзя. Скоро, скоро порасскажу Вам, что я пережил. Теперь скажу кратко.

У дяди, на складе, проторчал я лет десять. Раза два я писал Вам, как тяжело жилось мне. Но когда ушел, пришлось мне еще туже. Служил писцом в суде, получал гроши. И писать не хотелось Вам, – если бы что радостное было! Знал от земляков, что живы Вы, по-прежнему тянете свою трудовую нить. Но силы я в себе чувствовал. Так всю жизнь и проторчать в писцах? Нет, я не мог. Я хотел найти дело