Он!.. Он! – шептал старый учитель. – Это он…

Он уже не мог сидеть, держал дрожащими руками книгу и ловил строки.

«Слышишь ли ты меня, мой старый учитель? Да, ты слышишь меня… Я войду в твою сиротливую комнатку, сяду и буду смотреть в твои усталые глаза, разведу яркий огонь в твоей холодной печке, возьму твои руки и согрею; загляну в твое утомленное сердце и оживлю его. Не один ты, не один!.. Смотри, старый учитель! Все мы, лепетавшие когда-то, теперь говорим. Наши маленькие руки, которые ты учил держать перья, теперь окрепли! Наши темные головы теперь светлы, наши слабые сердца – сильны и бьются горячо. Мы, когда-то болтливые и шаловливые, теперь всматриваемся и думаем.

И это сделал ты. И все, что видишь ты вокруг хорошее, все это твое. А ты, бедняк, дрожащий в тоске и холоде.»

– Господи… в холоде… да… да…

Его трясло, и книга выпала из рук. Тогда он нагнулся и, сдерживая дрожь, читал:

«…Разве не видишь твоего богатства? Оно растет, наша маленькая, убогая школа раздвинется широко-широко, охватит все, и будет светло.»

– Светло. Господи! Будет светло!..

…Дон… дон… дон… дон… – бил колокол на селе полночь.

И тьма была там великая.

Глаза Василия Васильича застлало сеткой. Но этих слез некого было стыдиться. Их видела только его комнатка, раскрытые немые строки и ночь.

Ночь эта издалека видела одинокий свет школьного окошка и не могла его поглотить, как ни силился ветер, как ни бил дождь в стекла.

– Он… он… Я узнал его…

А на него глядела со стола раскрытая книга и две буквы в конце. Нет, не буквы. На него смотрел он, живой, сердечный, иногда печальный, всегда отзывчивый… Он вернулся к нему, в свою родную школу. А он еще сомневался в нем!..

И нет никого кругом, кто мог бы понять то, что случилось. Такая минута, – и никого. Спят.

Тесно в комнатке, хочется дышать, кричать, разбудить криком эту тоскливую ночь, перекричать ее, сказать этой тьме, что она не страшна теперь. И нет никого… одна ночь шумит, шумит.

Василий Васильич отворил дверь в класс. Там было тихо, и только лампадка чуть вспыхивала, и ряды черных парт точно вздрагивали и шевелились.

И казалось ему, что они шли один за другим, много, много рядов, уходили во мрак, сливались. Ряды, бесконечные ряды. И казалось, что класс притих, но что каждый сидит на своем месте и думает, точно решает задачу. И не тот класс, что был вчера и будет завтра. Нет. Все они, кто только когда-нибудь сидел здесь. И вот-вот… подымутся тысячи их и гигантским голосом крикнут:

– Здравствуйте, Василий Васильич! Мы все здесь!..

И он чувствовал эту массу их, его учеников, эту силу будущего. Да, он теперь не один. За ним и перед ним, и кругом рассеяны они, – и каждый несет с собой часть его души. И темный класс ширился перед ним, рос и светлел, и жизнь его вдруг показалась ему огромной.

…Хрр… хрр…

А, это оттуда, из-под Африки. Там Анфимыч ежится под полушубком от холода и, быть может, видит «Захарову пустынь», слонов и фараонов. А может быть, и свою ногу, оставленную на берегах Дуная.

«Анфимыч… Ему сказать… разбудить?.. Но что он? Разве он поймет? Но кому же? Господи!.. кому?»

Хрр… хрр… – храпел безмятежно Анфимыч, убаюканный воем ветра и стуком дождя.

– Анфимыч!.. Послушай. Анфимыч!..

V

– Нечего. Ты грязь-то не развози!.. Вот тебе щепка, на!.. Сымай грязь-то. Ку-да?..

– Да у меня чистые… ей-ей, чистые.

– А у меня усе чисто… обочиной шел.

– Чис-тые!. а пуд везешь?.. Околачивай, околачивай!.. За вами убирай. Ишь, всю сеню замазали. Ты, Миколай, смотри у меня! Вчерась что на ногах приволок?

– Ничего не приволок!

– То-то что ничего. Да што это у меня?.. Шапчонкой чистить? А?.. На то тебе, балбесу, шапка дадена, а? Что ты это наволок, а?..

– Чай, у меня не одна нога.

– Што-о?.. Так ты у меня еще про ногу! Да я т-тебя!.. В пор-рох изотру-ру-ру!..

Анфимыч загремел деревяшкой, ребята скользнули мимо его носа в класс и с шумом разместились по партам.

Но все отлично знали, что сейчас будет продолжение. Действительно, – Анфимыч стал в дверях классной и поднял палец.

– Ты думаешь, – так тебе и пройдет? – Ты – это был для Анфимыча весь класс. – Нет, ты опосля уроков всю грязь у меня вывезешь. Я тебе не денщик! Уж это… сделай милость. А ногой ты меня не кори. Она кровь пролила за Расею!.. Посмейся, посмейся! Ты тут для грамоты принят, для тебя училищу строят, чернил покупают, чтоб ты все понимал, и обхождение… а ты. Вот екзамент будет!..

Класс поднялся: вошел Василий Васильич. Пропели молитву.

– Сядьте… Уберите с парт все…

Василий Васильич говорил не обычным голосом. Детское ухо уловило в тоне голоса то дрожание, ту отрывистость, что так хорошо было знакомо в особенно торжественные для школы дни: в дни экзаменов или когда в школу приезжал инспектор.

Василий Васильич не сел за стол, как всегда, а стоял сбоку. Он не подошел даже к двери и не взглянул на градусник. Но что особенно бросалось в глаза, – на нем не было хорошо знакомого серенького пиджака с выглядывавшей из-за ворота синей рубашкой. На нем был узенький, немного поблескивавший сюртучок, который он надевал, обыкновенно, в дни торжеств; тот сюртучок, который Анфимыч чистил какой-то особой щеткой, обдувал, пересыпал камфорой и прятал в мешочек. На нем была крахмальная рубашка с бахромками на рукавчиках.

Класс сразу притих. Десятки глаз выжидательно-удивленно глядели на учителя, ловили в его лице то новое, что сейчас, конечно, выяснится, чего все ждут.

«Приедет, видно, кто-нибудь?»

Голова Василия Васильича не склонялась, как всегда, на бок, а была поднята… должно быть, от непривычки к воротничку. В руках у Василия Васильича была незнакомая книга без переплета.

«Что это за книга?»

– Дети…

Василий Васильич окинул класс, остановил взгляд на старшей группе и перевел дух. Все заметили, как его лицо точно вздрогнуло и побледнело. Он приложил руку к груди и откашлялся.

– Сегодня у нас… занятий не будет. Сегодня, дети… вы услышите кое-что о нашей школе.

Старшая группа сидела спокойно. Меньшие, особенно первогодняя мелюзга, продолжали шуметь.

– Тише! Кто не хочет сидеть смирно, пусть выйдет!..

Этого было достаточно. Стало тихо.

Василий Васильич поправил воротничок, от которого он отвык, и продолжал:

– Вот здесь… – он поднял книгу, – сказано о нашей школе… добрым словом ее помянули. О ней узнают