Письмо без марки и штемпеля

Посвящаю Дмитрию Ивановичу Тихомирову

I

Староста Мокрого Луга Михей Иваныч ездил по средам в город, верст за двадцать, за товаром для лавки, заезжал к волостному старшине по делам, а кстати и прихватывал из волости почту.

В четверг, после обеда, учитель Василий Васильич уже начинал поглядывать в окна, в сторону городка. Да и как не поглядывать! Почта приходила в городок два раза в неделю, а в Мокрый Луг попадала только раз, да и то, если Михей Иваныч был в духе, а главное, – если плут Васька не притворялся. А притворяться он мог: возьмет и захромает.

Выведет его Михей Иваныч запрягать, а погода грязная, с дождем, – Васька и начнет хромать.

– Да штой-то ты захромал никак? Ах ты… стой, дура.

Васька стоит повислый, чуть помаргивает и становит копыто на ребро.

– Захромал… гм… Сто-ой!..

Васька уже по лицу хозяина знает, что и тому не хочется ехать: моросит дождь. Он хорошо знает, что седой хозяин подымет его ногу, поплюет, пощупает, а он будет дрыгать ногой, и его уберут под навес.

– Нет уж… погодить надо. И дождь этот еще.

Но вчера все вышло удачно. Стояла славная погода – конец августа. В воздухе холодок, дорога накатанная, выспался Васька исправно. Хорошо полегоньку проехать в городок. Там, на базаре, можно прихватить свежего овсеца из воза, а может быть, удастся повидать Сивого – нового знакомого из того села, где стоит красная колокольня.

Время близилось к обеду, когда донеслось знакомое ржанье. Из-за косогора показалась голова Васьки, такого понурого, точно его вели на бойню. Это тоже хитрость: не перепадет ли овса? Вот и телега с Михеем Иванычем и мешками; видно, как оттопырился армяк на груди, – значит, почта.

Василий Васильич вышел на крылечко и ждал. «Может быть, и письмо есть», – думал он, кутаясь в старое драповое пальтецо.

Редкие письма! Они были то последнее, что еще связывало его с жизнью, бежавшею где-то там, далеко от Мокрого Луга. Да, сегодня будет хороший вечер, будут газеты на столе; долго будет гореть сегодня огонек в одинокой комнате учителя. Сегодня он забудет о своем одиночестве.

– Ну, что? Есть письмо?

– Е-эсть! Тпру-у. Подай еще!.. Здравствуй, Василь Василич. Сейчас.

Михей Иваныч вытащил из-за пазухи пачку газет и письмо.

– Отцу Алексею письмо-то будто. Глянь-ка.

Василий Васильич убедился, что письмо батюшке, и возвратил.

– Газеты. А больше ничего?

– Чего ж еще. – Нно-о, захромал!

И телега покатилась дальше.

II

Василий Васильич сидел в своей комнатке и читал газеты. Хоть и нет письма, но сегодня все же хороший вечер. За газетами незаметно подкрадется ночь, сторож Анфимыч подаст вчерашних щей и каши, кукушка прокричит десять, – и спать. А завтра – начало занятий, школа наполнится гомоном молодых голосов, и жизнь пойдет, пойдет.

Письма Василий Васильич получал редко. Да и от кого же получать? Родителей давно нет, жена померла лет пятнадцать назад, и на ее могиле пришлось поставить новый крест на смену сгнившего. Брат священствует на селе, у него большая семья, много дела, и живет он так далеко, что, если поехать к нему, надо дня три ехать. Детей не было. Все старые товарищи или померли, или не выдержали трудной доли и ушли на другие пути, по разным углам доскрипывают трудовую жизнь. Только у него одного хватило сил завершить тридцатую годовщину учительства. Он самый старший из учителей губернии, и инспектор народных училищ, тоже почетный человек, присутствовавший на выпускном экзамене, сказал:

– Да неужели тридцатый выпуск? Ну, вы прямо редкий работник, редкий… Вы, истинно, – сеятель.

Да, он сеял свет на народную ниву, сколько мог и как мог. Но иногда, особенно в долгие вечера и бессонные старческие ночи, сомнения овладевали им. Так ли он сеял? И он начинал раздумывать.

Много ребят прошло через его школу, что-то более тысячи, но из них только четвертая часть прошли полный курс. Но что поделаешь! Не все семьи могли держать ребят четыре-пять лет за книгой. То обстоятельства заставляли везти мальчишку в город учить мастерству, то совсем готовый к выпуску вдруг после Святой нанимался в подпаски. Но зато выпущенные были как на подбор. На них он мог положиться: они выходили знающими. Но многие ли сохранили эти знания, применили их, развили? И ему хотелось верить.

И он имел некоторые доказательства – редкие письма от тех, кто не забыл ни его, ни школу. Когда бывало особенно грустно, он доставал заветную пачку писем и перечитывал.

Стемнело. Устали глаза. Огня зажигать не хочется, лучше посидеть так, подумать…

…А давно он не получал писем. Весной как-то Сидоров написал. Служит где-то телеграфистом.

Василий Васильич задумался. Тихая грусть одиночества подымалась в душе.

…Вот они, редкие письма, аккуратно связанные в пачку. Немного: двенадцать или четырнадцать.

Эта стопочка – драгоценность. Эти строки вывели руки, когда-то писавшие каракули; эти слова вышли из головы, которая когда-то не могла сообразить дважды два. А теперь они уже взрослые люди, и каждый устраивает свою жизнь.

…Всего только четырнадцать писем. А остальные что же, а он, его любимый ученик?

…Забыли… забыли…

…Ну что же. Это ничего. Пусть только не забывают того, что получили от школы, будут людьми.

Да, это был редкий, странный, как его называли, человек. Все для школы! О нем говорили в округе:

– Только для ребят и живет.

Говорили, что на свои гроши он купил для школы волшебный фонарь, говорили, что он сам вылепил из гипса карту Африки. И многое еще говорили.

Говорили, что, прощаясь с учениками, он плакал и не мог докончить прощального слова.

– …И вот, ребятки мои… прощайте. Я.

Василий Васильич знал, конечно, что жизнь его учеников – трудовая жизнь. Не всегда время не только написать, а и вспомнить-то. Он перебирал в памяти многих, на кого он надеялся, – и успокаивался. Один вышел в народные учителя; несколько человек пошло по торговой части – в приказчики; один – помощником машиниста на волжском буксире; кой-кто пропал, сбился с пути. Большинство живут в округе, крестьянствуют, и дети их ходят к нему учиться.

Тук-тук-тук…

– Опять в теми сидите… Огонь пора зажигать!

Анфимыч, одноногий школьный сторож, стоял в дверях.

– А-а… ты, Анфимыч. Ну, зажги.

Анфимыч зажег лампочку на столе и не уходил.

– Письмишко, што ль, пришло?

– Нет, брат, нам с тобой письмишка.

– А мне наплевать! Мне с того свету скоро телеграмму дадут. Надоело мне