Ему и впрямь было за что просить прощения, но я не чувствовала сейчас в себе сил, чтобы это ему сказать. Memento mori, помни о смерти. Эта фраза рикошетом отразилась от стенок моего черепа. Я осторожно развернула бумагу, чувствуя, как крабовое мясо под соусом чили переворачивается в желудке.

Внутри оказалась книга.

Старинная книга в переплете из коричневой телячьей кожи с простыми украшениями в виде тисненых линий на обложке и с четырьмя приподнятыми и закругленными ребрами на корешке, на равном расстоянии друг от друга. Мои пальцы с удовольствием скользнули по переплету, словно это была кожа живого существа. Выкинув из головы все ужасные слова, только что услышанные от Майкла, я занялась книгой: осторожно приподняла крышку обложки, стараясь, чтобы не треснул хрупкий корешок. Открывшаяся титульная страница оказалась выцветшей и покрытой бурыми пятнами.

«Гордость рукодельницы» – было напечатано на ней крупными буквами, а ниже более мелко, курсивом: «Здесь приведены некоторые изящные узоры и образцы для надлежащего и аккуратного вышивания золотой или серебряной нитью, а также шелком или шерстяной пряжей, как вам будет угодно и удобно. Образцы собрал и опубликовал впервые Генри Уорд из Эксетера, Кафедрал-сквер, в 1624 году».

А под этим округлым и неустойчивым почерком было добавлено: «Маей кузине Кэт, 27 майя 1625 года».

– Ох! – воскликнула я, сраженная древностью и великолепием книги. Оборот титульного листа был украшен изящными виньетками. Я повернула его к свету в тщетной попытке разглядеть узор более подробно.

Майкл, кажется, сказал что-то еще, но его слова пролетели мимо моих ушей.

– Ох! – снова воскликнула я. – Как необычно!

Пауза. Я ощутила, что над столиком повисло тяжелое молчание, какое требовало хоть какой-то реакции.

– Ты слышала хоть что-то из того, что я тебе говорил?

Я молча уставилась на него, не желая отвечать.

Его черные глаза вдруг стали почти карими. Из них так и сочилась жалость.

– Мне очень жаль, Джулия, – повторил он. – Мы с Анной достигли некоей критической точки в отношениях, и на днях у нас вышел очень откровенный разговор. Решили попробовать восстановить наш брак, начать все сначала. Я не могу больше с тобой встречаться. Между нами все кончено.

* * *

Я лежала в постели, одна, свернувшись клубочком и зажав в руках эту книгу – последний в моей жизни подарок Майкла; вещь, которая еще долго будет напоминать мне о нашей связи. Лежала и всхлипывала. Усталость наконец победила, но сон оказался еще хуже, чем бодрствование: мне снились кошмары. Я просыпалась в полтретьего, в три, потом в четыре, и в голове крутились обрывки сновидений – кровь и раздробленные кости, некто вопящий от боли, выкрики на языке, которого я не понимала… И самым живым впечатлением была цепочка видений: меня, голую, провели перед толпой незнакомых мужчин, те смеялись, указывая на недостатки моей фигуры, которых было немало. Одним из зевак был Майкл. На нем был длинный плащ с капюшоном, но я узнала голос, когда он заговорил:

– А у этой нет грудей! Зачем вы привели мне женщину, у которой нет грудей?

Я проснулась вся в холодном поту, сгорая от стыда, – жалкое создание, но совершенно не заслуживающее такой судьбы.

При всем при том, униженная и растоптанная, я ощущала какую-то странную отстраненность от виденного, словно это не я подвергалась поруганию и осмеянию, а какая-то совсем другая Джулия Лавэт, далекая и почти незнакомая.

Потом я снова задремала; если мне и снилось что-то еще – ничего не помню. А когда я проснулась окончательно, то обнаружила, что лежу прямо на книге. «Гордость рукодельницы» оставила у меня на спине все четыре отметины от тиснения, как шрамы.

Глава 2

В дверь позвонили. Майкл пересек комнату, подошел к окну и выглянул. На улице перед входом стоял мужчина, неуклюже переминаясь, словно ему приспичило в туалет. Одет он был слишком тепло для сегодняшней погоды: в старое шерстяное пальто и вельветовые брюки. Занимая выгодную для обозрения точку, с высоты птичьего полета Майкл впервые заметил, что макушка Стивена почти облысела, если не считать прикрывавшего ее зачеса типа «внутренний заем», – прядь выглядела так, словно ее приклеили. В этой части Сохо Стивен выглядел просто комически. Здесь молодые люди обычно разгуливают по улицам в облегающих рубашках, демонстрируя мускулатуру, в драной джинсе или в коже, светясь понимающими улыбочками, а туристы в поисках сильных ощущений, которые им не дано испытать самим, с опаской заглядывают сюда максимум на часок.

В те времена, когда Майкл только перебрался на эту квартиру, Олд-Комптон-стрит была совсем не такой оживленной и опасной. Теперь же, глядя на молодежную жизнь, кипящую внизу, он чувствовал себя так, как будто подглядывает в щелку за вечеринкой, на которую его ни за что не пригласят: он для этого слишком стар и слишком трезв. Особенно теперь, когда он вернулся на прежнюю стезю и снова стал играть роль верного мужа.

– Стивен! – крикнул он из окна и, когда тот поднял голову, прикрывая глаза от солнца, бросил ему связку ключей: – Держи! Верхний этаж.

На этой связке не только мои ключи, но и ключи Джулии, подумал Майкл уныло, когда бросал их вниз. Надо было бы вернуть их ей, раз уж все кончено. Но их последнее свидание было таким… словно поставило финальную точку в их отношениях.

Появление Стивена Байуотера прервало его размышления.

– А ты мог бы и забежать ко мне в магазин, – с упреком заявил Стивен, вытирая пот со лба. – Можно подумать, что до Блумсбери[5] отсюда далеко топать. – Он с трудом выбрался из своего тяжелого пальто, словно демонстрируя, как нелегко ему пришлось.

– Не хотелось, чтобы нам кто-то помешал, – быстро ответил Майкл. – Сейчас сам все поймешь. Присядь…

Он сдвинул кипу газет и учебников с сиденья вытертого дивана, очищая место для гостя. Стивен Байуотер с большим сомнением осмотрел вытертую до основы и покрытую пятнами тканевую обивку, словно опасался прикасаться к ней своей задницей, потом, с трудом сохраняя равновесие, примостился на краешке, выставив вперед костистые руки и ноги и напоминая при этом богомола.

– Ты не пожалеешь, что пришел, – возбужденно продолжал Майкл. – Взглянешь и сразу все сам поймешь. Это совершенно необыкновенная вещь, настоящее сокровище, уникальная штука! Да что я разглагольствую! Посмотри!

Он достал из черного пластикового пакета небольшой предмет, завернутый в коричневую бумагу, и положил на кофейный столик. Гость осторожно развернул упаковку и вынул немного выцветшую книгу в переплете из телячьей кожи с золотыми блестками, оставшимися от тиснения на корешке. Пробормотав что-то